Отвечает Николай Александрович не сразу. Мнётся, то и дело взглядывает на меня и быстро отворачивается в сторону. И чего мнётся? Нельзя так нельзя.

— Или не сможем? — поторапливаю его с ответом. Нужно определиться с местом ночлега поскорее и идти отдыхать.

— Смочь-то сможем, — наконец-то решается Второв и начинает спутано объяснять. — Но… Видите ли, Николай Дмитриевич, это тайга, удобства здесь не предусмотрены. Полы земляные, теснота, лежаки в два яруса стоят, и…

Он что, думает, я всего этого не понимаю? Или здесь в чём-то другом дело? И, кажется, я догадываюсь, в чём именно.

— Болезни? Или насекомые?

— Они, собаки, — сокрушается Второв. — Вряд ли вам по душе придётся такое соседство.

Он ещё и шутит. Это хорошо. Ночевать в домиках в таком случае я и впрямь не стану. Лучше в кабине попробую прилечь. Пусть холодно и жёстко, но сейчас это последнее из неудобств, на которое можно вообще обратить внимание.

— Николай Дмитриевич, с вашего разрешения я и сам бы в самолёте переночевал, — просительным тоном проговорил компаньон. Правда, разобрал я его еле-еле, резкий и сильный порыв ветра тут-же унёс его слова прочь.

— Ради Бога, — прокричал ему на ухо. Так лучше будет, а то надоело это угадывание.

До утра порывы ветра били по обшивке, пытались безуспешно раскачать самолёт и сбросить его в реку. Несмотря на сильную усталость, спать приходилось вполглаза. Вот когда я в полной мере позавидовал стальным нервам Николая Александровича — заснул сразу же, как только преклонил голову и спал сном младенца, не взирая ни на что, тем более на непогоду. Если бы не громкий храп, заглушающий рёв бури, то так бы и подумал.

Да ещё то и дело то там, то тут на заросших лесом таёжных склонах с треском ломались деревья и шумно падали на землю или летели в реку. Подобное я не мог игнорировать и с каждым таким падением вскидывался с лежанки и выглядывал в окошко с той или другой стороны кабины. Пусть в темноте ничего не видно, но тревожность таким простым действием вполне успешно снималась.

Лишь под утро ветер начал успокаиваться и стихать. Нет, он просто задувал чуть тише, по крайней мере, самолёт уже не рвался с привязи, словно норовистый конь.

— Господь услышал мои молитвы, — первым делом после пробуждения быстро перекрестился Второв. Пробормотал скороговоркой молитву, осенил себя троекратно крестом и сладко потянулся:

— Что у нас на завтрак, Николай Дмитриевич?

— Доброе утро, — покосился на выспавшуюся, в отличие от моей, физиономию золотодобытчика.

— Доброе, доброе, — выпрямился напарник. Выпрямился, сладко зевнул, потянулся и решительным шагом зашагал к двери. Распахнул её и ошеломлённо выдохнул. — Вы только гляньте на это. Тут же завал целый.