— Я позволил себе написать несколько виршей для детей. Хочу сделать им приятное, — почти честно отвечаю наставнику, — Назвать сие стихами не поднимается язык. После праздника расскажу их и вам.
— Вы разве не разделите с нами праздничный стол? — удивился князь.
— Предпочту провести время со своим родными. Заодно с ними и отобедаю. А вы вряд ли захотите садиться за один стол с простолюдинами. Потому и думаю ознакомить вас с моим скромным творчеством позже.
А здесь Щербатов меня удивил. Ведь никто не отменял сословные различия, и дети Антона Ульриха, тем более их матери, остаются крестьянами. Или мещанами, я пока плохо разбираюсь в подобных вопросах. И для дворянина, особенно аристократа, невозможно делить с ними пищу.
— Если наследник престола, а ещё принц Брауншвейгский, который приходится племянником прусскому королю и кузеном почившему русскому императору, не видят умаления достоинства отобедать с простолюдинами, то чем я хуже? — витиевато изъяснился князь, — Для господ офицеров, тем более гвардейцев, сие неприемлемо. Для нашего милого графа тоже. А я как-нибудь переживу умаление своей чести.
Судя по покрасневшему Панину, слова Щербатова хорошо его задели. Вот умеет Михаил Михайлович тонко издеваться над оппонентом, ещё и подталкивая его к нужному решению. Естественно, граф сразу заверил, что посетит праздник и даже выделит для торжества своего повара. А вот это точно лишнее. Либо надо заранее согласовать перечень блюд. Нет, мои милые и скромные родственники не какие-нибудь дикари. И этикету они обучены, в том числе пользованию приборами. Даже самые маленькие не полезут руками в тарелку, и не будут вытирать руки о скатерть. Антон Ульрих предусмотрительно обучил детей поведению за столом, используя два набора вилок и ложек, прихваченных в ссылку. Но, до недавних пор его домочадцы питались впроголодь и знакомы только с простейшей пищей вроде каши, похлёбки и пирогов. Боюсь, что дети не оценят паштеты и прочие соусы в исполнении месье Эжена. А вот попросить француза запечь целиком поросёнка или гуся, совсем другое дело. О чём я тотчас же объяснил Никите Ивановичу к явному веселью Щербатова.
* * *
— А это что? — указываю на очередную поделку.
— Дык это медведь с дудкой, — заикаясь, ответил мастер, чей дом мы посетили с Пафнутием и слугой графа — Кондратием.
Не считая обычного обозника и кавалергарда, оба камердинера сопровождали меня по местным лавкам. Оказывается, Каргополь издавна славится своими игрушками, о чём я случайно услышал. Поэтому решил порадовать младшую часть семьи подарками. А то, кроме калачей, ничего в голову не приходит. Одели мы всех ещё в Холмогорах. Пришлось отказаться от дворянских нарядов, к которым мои братья и сёстры были неприспособленны. Вот мы и заменили принесённые Вындомским обноски на добротную купеческую одежду. Теперь мои холмогорцы, как я ласково называю родню, щеголяют в красивых сарафанах и кафтанах. На головах у них меховые шапки, а из верхней одежды шубы, благо на севере нет недостатка в мехе.