Когда показался узнаваемый фасад здания из голубоватого мрамора — главный гимназический корпус, где заседал руководство и проводилась большая часть занятий, Рафи уже «пришел в норму». Утреннее возбуждение давно спало, мысли больше не носились на перегонки. И он вновь обрел способность мыслить рационально и последовательно.

— А ведь еще проблема с деньгами висит, как камень на шее, — шаг у парня сбился. — Стряпчий советовал сдаться и списать эти деньги и, главное не искать встреч с виновниками. Только зря он даже заикался об этом. Очень зря…

Знал Рафи про свою упрямость. Если ему указывали на что-то или не дай Бог, вынуждали к чему-то, то специально наперекор делал. Иногда даже в ущерб себе получалось, но ничего с собой не мог поделать. Характер такой.

— Эти черти, вроде, сегодня новый салон с МОИМИ игрушками открывают, — угрожающе пробормотал он, выделяя слово' моими'. — Зайду, познакомлюсь, поговорю… Сожгу все там, к чертям.

Шутил, конечно. Вроде бы.

За разговором с самим собой, и не заметил, как оказался у широкого крыльца. Бросил несколько быстрых взглядов по сторонам, знакомясь с обстановкой. После недавней драки с Воротынским, ожидать можно было чего угодно. Вдруг его дружки или еще кто-нибудь решат с ним поквитаться. Фантазию и мстительность аристократии никак нельзя было недооценивать. Устроить недругу пакость или злой розыгрыш здесь было в порядке дел.

— Реальный ведь серпентарий, — Рафи бурчал себе под нос, неторопливо поднимаясь по ступенькам. Вроде было спокойно, но ухо все равно нужно было держать востро. — Развлекухи здесь такие, что мама не горюй…

Ему сразу же вспомнилась история его знакомой Лизы Мирской, которую местная компания заводил выбрала в качестве своей жертвы и устроила ей полный бойкот. Всем ученикам в гимназии запрещалось к ней подходить, разговаривать. Требовалось просто на просто игнорировать, словно рядом с ними было пустое место. А заводилы всего этого в это время ставки делали, как долго бедная девочка продержится и не сорвется.

— Опа-на! На ловца и зверь бежит, — улыбнулся парень, едва не столкнувшись в дверях с самой Лизой. — Добрый день, Елизавета. Давно не виделись.

Та сразу же отпрянула в сторону от него, словно от прокаженного. И лицо при этом такое жалостливое, испуганное сделало, что у него все желание подходить пропало. Совершенно ясно, что граф Мирский после того памятного разговора запретил дочери даже на пушечный выстрел к нему приближаться, а уж тем более разговаривать. И можно было только догадываться, чего он там наговорил Елизавете. Наверное, обвинил в пристрастии к азартным играм, общении с преступниками и, вообще, в предосудительном поведении.