Я понимаю, что он сдался, что смирился, и сейчас пытается сохранить хоть часть того лица, что у него было. Пусть так.

Третий урок ведет классный руководитель. Сначала все идет нормально, потом она начинает отвлекаться, глядя вглубь кабинета. Обрывает себя на полуслове и всматривается. Я понимаю, куда смотрит, а точнее на кого.

Медленно перевожу взгляд на Даню и внутри все застывает. На щеке расплывается синяк. Видимо, неосознанно стер старательно намазанный тональник. А учитель смотрит и смотрит. Даня не особо реагирует на ее взгляд — то утыкается в учебник, то болтает с Вовкой. Хоть бы закрыл ладонью это безобразие!

— Даниил, — говорит она, и он быстро поднимает на нее взгляд. — Идем со мной.

Ну все. Сейчас она поведет его к директору, а тот позвонит в опеку. И он ведь не сможет доказать, что это не родители его побили, а нарвался на хулиганов. Конечно, ему никто не поверит.

Слежу взглядом за тем, как Даня поднимается со стула и с абсолютным смирением идет к учителю. Она еще всматривается в синяк на его лице, вздыхает и выходит из кабинета. Он выходит за ней и захлопывает дверь.

Я смотрю на дверь, ручка подрагивает в моей руке, нога начинает отбивать ритм под столом. В классе поднимается шум, все начинают болтать и смеяться. Никто не понимает, что их старосту, их кумира только что увели на казнь. А если бы знали правду, чтобы они сделали? Ровным счетом ничего. Потому что во взрослом мире у нас нет права голоса, мы — приложение к родителям, от которых и зависит наша судьба.

Я не виню учителя — она делает то, что должна. Была слепа все эти годы, а когда открыли глаза, приняла на себя ответственность за своего ученика. Она должна рассказать — это ее обязанность. Она — взрослый, живущий в системе и подчиняющийся ей.

Это невыносимо! Я бросаю ручку на стол, она прокатывается и падает на пол. Я подскакиваю со стула и бегу на выход. В коридоре их нет. Бегу в сторону кабинета директора с бешено бьющимся сердцем — лишь бы успеть! Заворачиваю за угол и вздох облегчения вырывается из груди. Даня с учителем стоят в холле и дружно оборачиваются на меня.

— Елена Викторовна! — говорю я и подхожу ближе. — Не надо, пожалуйста. Он не виноват, это я его ударила.

— Что? — говорит она. — Почему?

— Он… Назвал меня бездомной. Потому что мы постоянно переезжаем, и у меня нет настоящего дома, — вру я. — Сами понимаете, для меня это очень больная тема.

— Лер…

— Нет, послушайте, — перебиваю я. — У меня никогда не было настоящего дома. Я даже ни разу не видела бабушку с дедушкой. У меня нет друзей, и не будет. Я вечно новенькая в школе, и для меня это самое большое оскорбление. Может, он не со зла вскрыл мою рану, но он сделал это. И я не сдержалась.