— Я тоже поеду, — неожиданно сказал Бенедикт. — Я с вами…

— Бен, сын! — возмущённо проговорила Луиза. — Мы ведь говорили с тобой об этом!

— Да, мам, говорили… — кивнул Бенедикт и грустно улыбнулся. — Но я не умею жить в городе, мам. Если ты хочешь, вы с сестрой отправляйтесь на побережье. А я своих не брошу…

— Я тоже их не брошу, мам, — сказала Кристина, и упрямое выражение на её лице сделало девушку до боли похожей на саму тётю Луизу.

— Дан! — возмущённо проговорила её мать, глядя на молодого касадора. — Ты всё это слышишь?!

— Слышу, тётя Луиза, — вздохнув, кивнул он.

— Запомни, Дан! Запомни этот момент! Видит Бог, эти двое сегодня подняли первый бунт против матери! Значит, поднимут когда-нибудь и второй!.. — Луиза говорила крайне возмущённо, но люди вокруг только хихикали себе под нос, потому что она делала уже множество подобных предсказаний, ни одно из которых не сбылось. — И ты ещё будешь рад, если этот бунт они поднимут не против тебя!..

— Да, тётя Луиза, — покорно кивнул Дан.

— …Ладно, еду с вами! — сказала Луиза, с тоской представив себе маленький домик на окраине какого-нибудь порта на побережье Марчелики, а потом безжалостно разрушив мечту набежавшим цунами. И перед её мысленным взором вновь встали равнины бесконечной Марчелики.

— Тогда делаем так… Нам нужны патроны, нужны припасы. И ещё надо избавиться от лишней добычи, — проговорил Дан, поднимаясь, и принялся раздавать указания.

Роль предводителя была ему непривычна, но молодой касадор не готов был пасовать перед трудностями. Старик на славу обучил своего воспитанника. И если, чтобы достигнуть цели, Дану требовалось стать предводителем вадсомада, то он не боялся этой нелёгкой ноши — а просто взваливал её на свои крепкие плечи.

Стеинхольвег, Марчелика. 3 мая 1935 года М.Х.

Люди шли пешком. Обычно люди не ходят по центральным равнинам Марчелики пешком. Это вызывает так много неудобств, что легче вообще никуда не ходить.

И, тем не менее, люди шли, кляня на чём свет стоит глупого Стивена, который даже власть нормально удержать в номаде не смог. А ещё глубоко в душе ненавидя Дана Старгана, потому что этот жадный ублюдок оставил им так мало фургонов и воллов, чтобы можно было либо ехать самим, либо везти добро, которое никто не хотел бросать. В результате все фургоны были забиты вещами, а люди шли пешком, рядом с воллами.

Только для детей делали исключение, иногда сажая их на козлы к вознице или на ступеньки фургона. Быть возницей в такой ситуации хотели все, но не все могли. Люди шли, переставляя ноги, как заведённые. Многие так устали, что не могли уже толком говорить. И даже по сторонам не смотрели — только вперёд.