Мне хочется выбросить телефон в сугроб.

По крайней мере, здесь я король. Если она думает, что может просто оставить меня читать и вернуться к своим костюмам, то она понятия не имеет, с кем имеет дело. Я не хочу, чтобы она просто смотрела на меня. Я хочу, чтобы она знала, что я — единственное, что в ее жизни по-настоящему реально, и я с ней еще не закончил.

***

Джонас кричит с ограждения. “Лейтнер говорит, на сегодня хватит, это был последний заход”.

Я киваю.

Мое сердце все еще колотится в ритме девяноста миль в час. Я возбужден и вибрирую. Я натягиваю очки, и именно тогда я вижу ее.

Она стоит у края оцепленной тренировочной дорожки. В своем безупречно белом халате она похожа на инопланетянку стоимостью в миллион долларов, выброшенную посреди строительной площадки. Она безупречно ухожена, волосы убраны, на лице маска аристократической скуки. Ей здесь не место. Ее место в галерее или в высотном офисе в Париже.

Я не двигаюсь к ней.

Я снимаю шлем, и морозный воздух обдувает мою вспотевшую кожу головы. Волосы спутанные и влажные. От меня, наверное, пахнет смесью горелой резины, дорогого воска и чистой скорости. Я прислоняюсь спиной к деревянному забору финишной хижины и просто наблюдаю за ней. Я заставляю ее подойти ко мне. Я хочу увидеть, как она преодолевает неровную, прогнившую на солнце слякоть в своих лыжных ботинках. Я хочу увидеть, как принцесса Зальцбурга борется на моей местности.

Когда она подходит ближе, я вижу это. Ее руки спрятаны в карманах пальто, но ткань на костяшках пальцев дрожит, мелкую дрожь, которую она не может полностью скрыть. В ее глазах та же широкая, слишком яркая сосредоточенность, которую я помню по Олимпиаде, когда она притворилась, что просто забрела в тот бар. Она проделала весь этот путь не ради пейзажа. Что бы ни затащило ее на эту гору, оно бурлит в ее венах так же, как скорость бурлит в моих.

Она останавливается в нескольких футах от меня, ее нос слегка морщится от запаха моего влажного спортивного костюма.

“Tu es très belle aujourd’hui,” I say. Мой французский неуклюж и невнятен, с австрийским акцентом. Я делаю это нарочно, просто чтобы посмотреть на ее реакцию.

“Твой французский ужасен”, - говорит она. Ее немецкий безупречен, четкий, клинический.

Я ухмыляюсь. Она так старается выглядеть скучающей, что это почти очаровательно. “ А твой немецкий до неловкости безупречен. Как и ты. Hoch.”

Она наклоняет голову, ее глаза изучают мое лицо, словно в поисках изъяна. “Да, меня учили хохдойчскому. Мне потребовались месяцы, чтобы привыкнуть к странному немецкому, на котором вы говорите в Зальцбурге. Это даже хуже, чем смесь французского и немецкого в Рейнланде ”.