Она приходит первой, сжимаясь вокруг меня, ее крик приглушен моим плечом. Я удерживаю ее на протяжении всего этого, толкаясь, пока давление во мне тоже не ослабевает, раскаленное добела, сокрушительное. Я опорожняюсь в презерватив со стоном, который звучит как чей-то другой голос.

Мы оседаем вместе, все еще соединенные, ее пальцы ног утопают в снегу, мои руки сжимаются вокруг нее так крепко, что я чувствую, как ее сердце бьется у меня в груди.

Я прижимаюсь лбом к ее лбу, мы оба дрожим.

- Почему здесь? - шепчет она прерывающимся голосом.

Я откидываю ее волосы назад, большим пальцем касаясь ее скулы. “ Потому что здесь больше никто не имеет права голоса. Ни наши имена. Ни камеры. Только это. Только ты, именно такой.

Она смеется, сломленная и великолепная, и я снова целую ее, медленно и почти благоговейно. На мгновение мир - это только холодный воздух, горячая кожа и глупая боль от желания видеть ее здесь, сейчас, возможно, дольше, чем следовало бы.

Мороз, наконец, начинает пробирать мою голую задницу, но она продолжает держаться, вцепившись пальцами в мои плечи, как будто я единственное, что у меня осталось. Может, так оно и есть. Я зарываюсь лицом в ее шею, целую наполовину замерзший пот там, глажу ее волосы с нежностью, которая не подходит к этой маленькой дикой поляне. Она шепчет что-то по-французски, слишком тихо, чтобы разобрать. Я не прошу ее повторять.

Когда она наконец отпускает его, то пытается поставить ногу, но снег проваливается, и она спотыкается. Я обхватываю ее за талию, удерживая нас обоих на взбитом порошке. Мои ботинки наполовину зарыты в землю, ее босые ноги исчезают в белизне, наша одежда искорежена, дерево позади нас покрыто шрамами.

“ Осторожнее, ” говорю я мягко, поддразнивая. “ Не потяни мышцу. У меня есть планы на эту ногу.

Она не улыбается, но и не плачет. Для нее это улучшение.

Мы падаем обратно на наполовину зарытое в землю бревно, конечности переплетены, мой костюм все еще распахнут. Некоторое время мы просто сидим, позволяя холоду грызть нас, дыхание парит в воздухе.

Она дрожит, прижимаясь ко мне, и я застегиваю молнию, осторожно касаясь ее волос. Я хочу спросить, от чего она убегает, но я уже знаю. Она бежит от всего. От самой себя. И на этот раз я не пытаюсь это исправить. Я просто обнимаю ее.

Тишина плотная, но не неловкая. Мы просто существуем — два диких существа на одной поляне, разделяющие последствия.

В конце концов, я разгрызаю его. - Умираю с голоду, - говорю я.

Она смотрит, моргая. - Ты серьезно?

“ Совершенно серьезно. Я потягиваюсь, хрустя костями. “ Давай. Germknödel.”