«Каковы реальные шансы на беременность в течение следующих двух лет?»

Я читала и вспоминала.

В то время Эстелла действительно начала чаще говорить о врачах.

Но напрямую о разводе еще не говорила.

На пятом году тон изменился.

«Совет дома должен понимать, является ли проблема временной или речь идет о постоянном состоянии. Прошу получить окончательную консультацию центрального медицинского отдела».

Через месяц Палата ответила:

«Состояние требует наблюдения. Преждевременно признавать союз безнадежным».

Эстелла отступила.

Еще год.

Потом новое письмо.

К шестому году она уже писала:

«Неопределенность сама становится политической проблемой. Если медицинская вероятность рождения наследника крайне мала, дом должен получить ясный вывод».

Я положила бумагу.

— Она давила.

Адриан не спорил.

— Да.

— Сильнее, чем я знала.

— Да.

— Ты опять не рассказывал.

— Да.

Я даже не стала продолжать.

Все это мы уже обсуждали.

Но документы делали разговор конкретнее.

Эстелла не была женщиной, которая однажды пришла и внезапно сказала сыну бросить жену.

Она годами требовала ясности.

Не потому, что меня ненавидела.

Потому что воспринимала наш брак еще и как механизм преемственности.

Финальное письмо появилось за четыре месяца до развода.

Адресовано Адриану.

«Ты имеешь право любить жену. Но глава дома не имеет права делать вид, что любовь решает вопрос преемственности. Если врачи считают союз окончательно несовместимым, дальнейшее ожидание перестает быть верностью и становится отказом от обязанности».

Я закончила читать.

— Это письмо я видела.

Адриан удивился.

— Когда?

— Случайно. Оно лежало у тебя на столе.

Он задумался.

— Ты ничего не сказала.

— Потому что не должна была читать твою переписку.

— Но прочитала.

— Первые строки.

— Почему не спросила?

Я усмехнулась.

— Видимо, мы оба очень хорошо умели не задавать вопросы, когда боялись ответа.

Он ничего не сказал.

В архиве было тихо.

Государственный архивист работал за соседним столом.

Эйда сверяла медицинские приложения.

Наша личная история лежала среди сотен документов и неожиданно выглядела гораздо менее красивой, чем в воспоминаниях.

Не потому, что была ложной.

Потому что бумага показывала все те маленькие решения, которые мы тогда считали недостаточно важными для разговора.

Эстелла пришла в архив сама после четырех.

Ее никто не вызывал.

Адриан явно был недоволен.

— Я просил не входить сюда без разрешения архивиста.

Она остановилась у двери.

— Я получила разрешение.

Государственный архивист подтвердил:

— Госпожа Реваль заявила, что готова передать личную переписку и ответить на вопросы по уже выделенным материалам. Я разрешил присутствие после регистрации.