Точнее, хотел остановить, но не хватало, чтобы меня одноглазые пидорасы, как собаку, жестом останавливали: короче, исполняю босяцкую вертушку и улетаю ебалом в решётку, снова не поняв, что вообще произошло.

Этот хуесос передвигается словно во время моих морганий: я нихуя не могу заметить, как он наносит удары или как уклоняется от моих. Просто ёбаная телепортация какая-то…

– Хватит, – повторяет он, пока я поднимаюсь. – Я знаю, что тебе пришлось пережить, я знаю, что ты ненавидишь меня не меньше, чем Плэйн, но я гораздо больше похож на вас, чем вам обоим кажется…

– На те, блять! – крепко хватаюсь за решётку и не оборачиваясь брыкаюсь ногами назад как ебучая лошадь, чтобы смять ему и без того мятый ебальник нахуй.

Хруста его ебальника я не услышал, но собственно на этот раз и у меня ничего не заболело, так что я явно начинаю подстраиваться под его стиль и скоро дам-таки этому бродяге пизды…

– Я поделюсь с тобой своей памятью, Йонг.

– Лучше поделись со мной своими козырными сапогами и стволами, – предложил я, оборачиваясь и поднимая кулаки, а точнее "Адские Кувалды Боли", как их называли те, кого я ими отправил на экскурсию в мир невыносимых страданий. – Отдавай барахлишко, или живым ты отсюда хуй уйдёшь, бомжатня, блять, охуевшая…

– Мне нужно прикоснуться к тебе, Йонг… – он сделал шаг ближе.

– Слышь, ебло, я не пидор, – на всякий случай махнул перед собой кулаком: мало ли телепортнётся как раз под удар. – Если у вас с братьями принято "прикасаться" друг к другу, то я за вас охуенно рад, конечно, но я не такой и не люблю, когда меня мужики ла…

Пидорас-насильник всё-таки телепортировался и оказался прямо передо мной. Слишком, блять, близко для таких натуральных парней как я…

– Я поделюсь с тобой своей памятью, Йонг… – кривоёблый схватил меня за лицо раньше, чем я успел вырвать ему кадык и сожрать с диким хохотом.

Мир вокруг растворился. Буквально растёкся перед моими глазами неестественно белоснежной жидкостью. Цвет её был белее любого белого, какой я когда-либо видел, даже белее ёбаных белых стен. Вокруг меня осталась одна лишь белизна. Она не слепила, на ней нельзя было сконцентрировать взгляд. Это была пустота. Но не та, к которой привык человек: то, что человек считал пустотой, в сравнении с этим совсем ей не являлось. Это была недоступная человеческому пониманию пустота – абсолютное ничто.

Через несколько мгновений из белоснежного ничего перед моими глазами, заполняя собой пустоту, всплыла реальность:

Стена. К стене гвоздями прибита женщина. Гвоздей четыре – по одному в каждой руке и ноге. Но не важно, куда они вбиты, почему-то важно, что их именно четыре. Четыре гвоздя.