Я перестал дышать. Пол куба.

Моя рука инстинктивно коснулась браслета под манжетой рубашки. Я вспомнил тот тяжелый железный ящик с алмазами, который легко запихнул внутрь. Мой браслет… он был точно не меньше, а, судя по ощущениям,значительно больше . Я впился взглядом в сцену, забыв обо всем. Мне не нужно было кольцо. Мне нужно было знать его цену.

Я бросил взгляд на Лиру. Она не смотрела на сцену. Она смотрела на меня. В ее золотых глазах плясали откровенно насмешливые, ироничные искорки. Она заметила мою мертвенную хватку на подлокотнике. Она проследила мою мысль: ящик… браслет… кольцо. Она все поняла.

— Но это не просто инструмент! — продолжал аукционист. — Это кольцо с историей! Триста лет назад оно принадлежало персидскому шаху. Во время войны было получено как трофей генералом Красновым, и вот, спустя века, его потомки выставили реликвию на торги!

— Начальная цена, — аукционист глубоко вздохнул, — СТО МИЛЛИОНОВ РУБЛЕЙ! Шаг — два миллиона!

Я чуть не поперхнулся воздухом. Сто. Миллионов. Начальная. Я сидел на стуле, ощущая, как ледяной пот катится по спине. Я был в полном шоке. Еслиэто кольцо, в полкуба,начинается со ста миллионов, то сколько же, черт возьми, стоит мой браслет⁈

— Сто два, — раздался голос старика. — Сто десять! — тут же рявкнул Голицын, он был в азарте и жаждал этого.

— Сто пятнадцать! — ответил «Пиджак».

— Сто тридцать!

— Сто сорок!

Цены летели вверх с безумной скоростью. Это была ожесточенная перестрелка ставками. Голицын, «Пиджак» и еще пара тяжеловесов бились за артефакт не на жизнь, а на смерть. Цена быстро дошла до ста пятидесяти… ста шестидесяти… ста восьмидесяти миллионов.

Я сидел и не дышал. Сто восемьдесят миллионов… Тот старый, потертый браслет, который я снял с трупа в Африке… Он стоил больше, чем весь мой лот с алмазами. Я только что понял, насколько ценную вещь держу.

Торги замедлились на ста девяноста миллионах. Голицын, бледный от азарта, сделал свою последнюю ставку:

— Двести!

Зал затих. «Пиджак» покачал головой. Старик опустил табличку. Казалось, все кончено. Князь торжествующе улыбнулся. И тут из одной из приватных лож наверху, откуда до этого не доносилось ни звука, раздался чистый, мелодичный женский голос:

— Двести пятьдесят миллионов.

Тишина. Абсолютная, мертвая, звенящая тишина. Аукционист замер с поднятым молотком. Голицын медленно повернул голову и посмотрел наверх, его лицо исказилось. «Пиджак» просто опустил голову, понимая, что это конец. Все кривились, понимая, что тягаться стакой ставкой — безумие.

— Кто это?.. — прошептал кто-то рядом со мной. Шепот пронесся по залу: