Борис.

Он выглядел жалко. На правой руке — свежий гипс, висящий на перевязи. Лицо — сплошное месиво из желто-фиолетовых синяков и ссадин, которые даже темные очки не могли скрыть полностью. Разбитая губа распухла.

Он шел, ссутулившись, постоянно оглядываясь, словно ожидая удара в спину. Его дорогой костюм был помят, на брюках виднелись пятна грязи.

Это был не элитный боец. Это была развалина.

Увидев меня на вершине лестницы, он вздрогнул и остановился. Его здоровая рука судорожно сжала лацкан пиджака. Даже с такого расстояния я чувствовал волны ужаса, исходящие от него.

Я не стал спускаться. Просто поймал его взгляд и медленно, едва заметно кивнул в сторону скамейки в тени колонн, в стороне от главного входа.

Борис сглотнул и, опустив голову, поплелся туда.

— Это кто? — шепнул Волков, с сомнением разглядывая побитого наемника.

— Свидетель, о котором вы говорили. Появилась возможность, — пожал я плечами.

— Господи… Что с ним случилось?

— Упал с лестницы, потерял сознание, очнулся гипс, — безэмоционально ответил я. — Идите, Сергей Павлович. Объясните ему расклад.

Волков поправил галстук, снова превращаясь в хищную акулу юриспруденции.

Я наблюдал сверху. Волков стоял рядом с Борисом, открыл портфель, достал какой-то бланк. Он говорил быстро, жестко, рубя воздух ладонью. Борис слушал. Он не спорил. Он кивал.

Волков объяснял ему условия сделки.

Через пару минут Волков поднялся и вернулся ко мне. Вид у него был довольный.

— Он готов, — коротко бросил поверенный.

— Отлично, — я отлепился от колонны. — Пора начинать шоу.

Мы вошли в прохладный полумрак здания суда.

На входе нас обыскали, проверили документы. А следом мы поднялись до зала суда, где уже были открыт двери.

Обстановка была до тошноты казенной: вытертый паркет, ряды пустых стульев для зрителей, клетка для подсудимых, сейчас пустая, но дядя поглядывал на нее с явным неудовольствием, и высокий судейский стол, возвышающийся над нами, как бастион.

Мы с Волковым заняли места слева. Дядя и его лощеный представитель — справа.

Коршунов ерзал на стуле, то и дело бросая злобные взгляды в мою сторону. Он явно ожидал увидеть меня сломленным, запуганным, может быть, даже на костылях. Мой спокойный вид, чистая рубашка и целое лицо выводили его из себя. Он что-то нервно шептал представителю, тот кивал, сохраняя на лице выражение профессионального превосходства.

— Встать! Суд идет! — гаркнул секретарь.

Дверь отворилась, и вошел судья. Пожилой мужчина с глубокими залысинами и мешками под глазами. Он выглядел бесконечно уставшим от людской глупости и жадности.