Артемидий испытывал глубочайшее удовлетворение.

Оно пронизывало его мужскую суть, как во время ежевечерних сексуальных ритуалов благорасположенности и признательности, которым он предавался с полусупругой.

Впрочем, нет — сейчас удовлетворение было куда сильнее.

Достигло высочайшей из высших степеней. Расцветало в душе и сознании корпатрицианта ослепительными перламутровыми цветками. Меняло окрас на нежно-фиолетовый. И тут же становилось пурпурным, насыщенно-красным, как кровь или прозрачным, будто рубин высшей пробы. Цвета вспыхивали, смешивались, перетекали друг в друга, выбрасывая в организм новые и новые заряды эндорфинов и адреналина. Напитывались оттенками и снова трансформировались, не теряя затянувшегося пресыщения удовольствием и удовлетворением.

Для того, чтобы описать охватившие его чувства остальным, Селиванову не требовались вербальные варварские конструкты, вроде «восхитительно», «сказочно» или «упоительно». Ему оставалось лишь прикоснуться к обнажённой коже своих спутников, чтобы через мгновение, наполненное острой вспышкой, те познали и тоже прониклись. Узрели, как всецело приемлет текущую Игру предводительствующий ими корпатрициант.

Награждение удалось. В этом Артемидий был уверен ещё до официального окончания церемонии. Всё развивалось невероятно непредсказуемо, стремительно, в чём-то даже рисково.

Победитель Лотереи не только не смирился с участью. Не только не позволил наградить себя на месте. Не только побежал, наивно рассчитывая укрыться от блестяще-экипированных членов жюри. Он ещё и показал зубы. Оскалился, как загнанный в угол зверёк. Решился дать неумелый, но от этого такой умильный и трогательный бой.

За это Артемидий крайне ценил Павла Сорокина.

И даже начал подумывать о юном пустышечнике, как об очередном голографическом трофее в своём каминном зале. Главное в этом случае: не сильно изуродовать тело. Чтобы осталось, что погрузить в трёхмерный таксидермический сканер.

Руководствуясь такими мыслями, Селиванов даже обменялся оружием с раненым. Дисковый метатель ликтор сможет тащить с той же лёгкостью, как отобранную командиром винтовку. Ведь ему самому воспользоваться богатым арсеналом всё равно в ближайшее время не предстоит.

Вот же какой вёрткий гадёныш, этот Сорокин! Ничем ведь не примечательный экземпляр, казалось бы. А сам пока от выстрелов уходил, да и ответный шальной умудрился сделать…

Ранило широкоплечего Федота. Наугад выпущенной пулей, что добавляло награждению тех самых кисло-медных ноток азарта и страха за жизнь, чего часто не хватает при вылавливании скуднодухих самок. И хоть ранен ликтор был не очень серьёзно, но болезненно и так неудачно, что выбыл из награждения, как полноценный участник.