Одна из подземных тварей, вероятно решив взять на себя обязанности таранного наконечника, снова устремилась к жертве. Остальные потянулись следом, скаля жёлтые зубы и шипя на вонючий огонь.

Глухо лязгнула тетива.

Смельчака в ржавой шкуре порвало напополам, что отбросило стаю ещё на пару метров.

По лицу Петроса что-то ударило.

Почти безболезненно, но настолько неожиданно и неприятно, что он вскрикнул и чуть не сверзился с бесформенной бетонной пирамиды. Замахал руками, сбрасывая с лица что-то длинное, похожее на холодный химерий хвост. И только теперь понял, что касается верёвки, сброшенной сверху. Оттуда же, откуда прилетели факел и стрела.

— Хватайся же ты, идиотина! — Вдруг ударило сверху. — Быстрее, мать твою, они идут!

Непонятно, гортанно, как умеют только пустышечники. Раскатилось бездумное эхо, повторяя непонятные выкрики. Когда агрессивная и громкая речь нелюдя резанула по его сущности, Петрос, не разобравший ни слова, ощутил внутри глубокую щемящую боль.

Уловил дистанционную мыслеформу существа над собой: ярко-багряную, пронизанную болотными молниями парадоксального желания помочь, перемешанного с откровенной злостью на себя и неудачливого оператора буровой колонны. Расшифровал желание вытянуть его. Отшвырнул фонарь и анализатор. И схватился за верёвку обеими руками, невольно задумавшись, что сейчас попадёт из огня, да прямиком в полымя…

Рванули, с жужжанием верёвки о бетон поднимая мужчину над надвигающимся тысяченогим ковром. Ещё раз, резко выдёргивая из досягаемости самых прыгучих гадов. Вцепились в воротник комбинезона, по-звериному скуля от натуги, нетерпения и страха.

Волны, расходящиеся от скуднодухого, были густыми, вязкими. Такие подчас исходят от волков в зоологическом парке перед тем, как смотрители покормят зверей…

Химеры бесновались. Их юркие тела сновали в луче откатившегося фонаря, выплясывали тени. Просторный зал под опавшим коридором наполнял визг разочарования и ярости, присущих всему живому, свободно существующему за пределами Куполов.

— Беснуются, суки… — прошептал хозяин верёвки и факела, снова лишив Петроса возможности понять себя.

Однако ауросемантическая оболочка пустышечника сообщила инженеру куда больше.

И про усталую радость от победы над хвостатыми. И про жалость к потерянной стреле и склянке масла, истраченного на факел. И о предвкушении куша, которым спаситель планировал разжиться за вырванную у смерти жизнь человека.

Окутанная полумраком фигура нагнулась, поднимая отложенный в сторонку фонарь. Старый, потёртый, какими завалены резервные армейские склады города. Щёлкнула кнопкой, направив широкий луч ровно в потолок. А затем снова хлестанула Петроса жёсткой непонятной фразой, в которой читались презрение, чувство превосходства, а ещё удовлетворение от проделанной работы: