Я сел на ящик, скинул сапог и сунул ногу. Вошла туго и затянул шнурок до верха, поднялся и прошелся.

— Пол не скреби! — рявкнул Старка, не поднимая головы. — Точили-точили…

Держало мертво: щиколотка в сапоге не шелохнулась.

«Рубля два пара со всем, с сапогом, вышло, — прикинул я, расшнуровываясь. — А английские в лавке по восемь, и те без сапога».

Сев я разшнуровал и стянул коньки, одев сапоги поставил их наместо.

— Нагулялся? — Старка сунул мне полоз и сапог. — Ну держи тогда. — И он сунул мне полоз и сапог: я держал, пока он клепал, потом сам взялся за молоток. Клепка шла криво, молоток соскакивал, и Старка всякий раз крякал, будто это ему по пальцу попало.

— Не так. С оттяжкой. — Он перехватил мою руку своей, корявой, в старых ожогах. — Вот. Чуешь?

Я кивнул и продолжил с большим усердием, вспоминая свои первые дни в мастерской.

— Кому раздавать-то будешь? — спросил Старка, пробуя полоз ногтем. — Пятнадцать пар, а охотников — полприюта.

Я загнул палец.

— Шмыге первому. Обещал.

— Обещал — давай. Дальше.

— Нашим, с чердака, по паре и старшим из приюта.

Старка хмыкнул в усы, взял с верстака маленькую пару и, не глядя на меня, сунул под верстак, в тряпье.

— Это покуда тут полежит, — сказал он. — А то наш картавый нос везде сует.

Пошарил в том же тряпье и выудил жестянку на проволочной ручке, луженую, в дырочках. Тряхнул — внутри сухо зашуршал горох.

— И это забирай. Машке вот сделал, — произнес Старка и отвел взгляд.

— Спасибо, батя, — улыбнулся я.

Под вечер заглянул Грачик, кашляя с мороза.

— Сеня, Митрич велел передать, поросят взял трех, а гусей девять, больше не было хороших, а дрянь брать не хотел.

— А дед? — поинтересовался я.

— Не приходил. — Грачик пожал плечами. — Новый какой-то с утра сидит, приказчик будто. Третий стакан пьет и все молчит, по сторонам лупает.

— Пусть пьет, — сказал я. — Чай у нас хороший.

К сумеркам все пятнадцать пар стояли рядком у стены. Я взял погремушку и коньки, обернул тряпицей и полез наверх.

Первым делом зашел в лазарет. Катя сидела у койки с кружкой.

Шмыга лежал на спине, а на табурете у изголовья валялся Яськин кирпич.

— Каши поел, — доложила Катя шепотом. — Доктур был, говорит, на поправку и с ногами хорошо.

Шмыга открыл глаза и уставился на то, как я разворачиваю тряпицу и достаю коньки.

— Сень… Это мне?

— Тебе. Первому, как обещал.

Он затянул их к себе под одеяло, как щенка, и долго гладил полоз пальцем.

— А встану на них когда?

— Как выздоровеешь, думаю, скоро, — подбодрил я его.

— Долго, — вздохнул Шмыга.

— Зато первым. Остальным только завтра раздадим, — хлопнул я его по плечу.