После отпуста воспитанники пошли в трапезную. На столах стояли чайники и миски с сухарями

Смели все в один присест, и воспитанники разбрелись по коридорам, голодные пуще прежнего, а я встал у директорского кабинета.

Владимир Феофилактович приехал в девятом часу, когда за окнами еще не рассвело.

— Доброе утро, Арсений. — Он остановился у кабинета.

— Доброе утро, Владимир Феофилактович. Письмо, что я Спице оставлял. Верните.

Он заморгал за пенсне.

— Как — верните? А сюрприз? Я ж его, голубчик, к самой елке хотел, чтобы при всех…

«Вот уж был бы сюрприз для всех», — подумал я.

— Будет другой, — сказал я. — Получше. Завтра Митрич к обеду трех поросят пришлет и гусей дюжину. Жареных.

Директор так и застыл, а потом лицо у него просветлело, как у мальчишки.

— Голубчик, да ведь это прекрасная новость!

Он рассмеялся, отпер кабинет, а потом и шкаф. На полке рядом с ящиком в бечевке лежал мой конверт с кривым орлом на сургуче.

— Держите. — Он протянул конверт и поглядел поверх пенсне. — А что там, если не секрет?

— Глупости, Владимир Феофилактович, — отмахнулся я.

Я присел у печурки и открыл дверцу, разорвал конверт на мелкие кусочки и сунул внутрь.

Директор лишь улыбнулся и покачал головой.

К десяти у ворот заскрипели дровни, и я вышел на крыльцо.

Правил мужик в тулупе, а рядом сидел Степан — прямой, как на запятках барской кареты. Позади на санях лежала елка, такая, что верхушка подметала снег, а у Степана в ногах стоял ящик, обитый жестью.

— С праздником, Арсений свет-Иваныч, — сказал он, слезая. — Барыня кланяться велели и записку передать. И еще на словах.

— Что на словах? — хмыкнул я.

— Выспаться. — Степан оглядел мое лицо без улыбки. — Видать, не успели-с.

Записка была короткая, острым почерком: «Завтра к обедне буду. Апельсины — каждому в кулек».

Елку Ипатыч с Васяном втащили в трапезную вдвоем и то пыхтели. Воспитанники повалили следом и подняли визг, пока Ксения Павловна не обернулась — хватило одного взгляда.

Пахнуло хвоей, смолой и морозом.

А когда Степан поддел ломиком крышку ящика, по коридору поплыл другой запах, который ни с чем не спутаешь. Апельсины лежали рядами, каждый в папиросной бумажке. Я взял один и поднес к лицу.

«Мандарины, — вспомнилось вдруг. — Авоська, Новый год, елка в актовом зале и Дед Мороз из физрука, борода на резинке. Век вперед, а пахнет так же».

— Сень, — дернул меня за рукав Спица. — Считать?

— Считай. По штуке в кулек, кульки у директора.

Спица просиял и поволок ящик к директору.

К одиннадцати пришел юнкер, я видел из окна, как он шел по расчищенной дорожке от ворот — так, будто под ногами был не приютский двор, а плац.