— Куэрво, — подтвердила от печки Тереза.

— Вторая, магнетизерша, — у той темно, свечи да занавески. Водит руками над головой и бубнит: флюсы, мол, у вас, сударыня, тяжелые.

— Флюиды, — поправил я.

— Они самые, — кивнул Пелагея. А после над Терезой как пошла водить! Та решила, что порчу наводят, — и плюнула ей через плечо.

— Бруха, — сурово сказала Тереза и для верности сплюнула еще раз, в печку.

— Магнетизерша в крик, а полтину все одно взяла, — прыснула Пелагея. — А к третьей, что скрытое видит, не пустили. Без рекомендации, мол, не принимает.

— И все? — усмехнулся я.

— Как же, все! Я горничной двугривенный — она мне на лестнице все и выложила. Барыня ихняя прислуге по богатым домам платит. Кто чего слыхал, тот ей и несет, по гривеннику за сплетню. Вот ей скрытое потом и видится. И таро твое у нее, из Парижа.

«Хитро, — понял я. — Я чего-то подобного и хотел, а тут уже все готово».

— А Тимошка как? — спросила Пелагея, разом посерьезнев.

— Жар спал. Ест за двоих, — вздохнул я.

— Слава те, Господи, — перекрестилась она.

— Рябой где? — перешел я к делу.

Пелагея кивнула на занавеску. За ситцем Рябой сидел на кровати одетый и глядел так, будто ждал меня с самого утра.

— Здоров, Гриша.

— Здоров, — кивнул он и подобрался.

Я сел на табурет напротив и тихо заговорил:

— Помнишь, на чердаке я тебя про Иванов спрашивал?

Рябой не шелохнулся, только кулаки на коленях сжались.

— Меня к Фоме зовут. Нынче, к семи. Под Кокушкин. Что знаешь? Только в этот раз правду.

Рябой поднялся, пройдя к занавеске, глянул на баб и произнес:

— Пелагея. Сходи-ка за кипятком.

— Так самовар же! — донеслось из-за ситца.

— Сходи, говорю, нового поставь.

Хлопнула дверь. Рябой тяжело опустился на кровать, будто весу в нем разом прибавилось.

— Я тебя тогда почти и не знал. Стоило ли говорить? — оскалился Рябой. — Козырь их побаивался.

— Чего ж так? — поерзал я.

— При нас он королем ходил. Покрикивал, в зубы давал, сам знаешь. А как от них вертался — неделю тихий был, никого не трогал. — Рябой пожевал губами. — Каторжане это, Сеня. Иваны. Им человека под лед спустить — что тебе высморкаться.

— Носил он им? — спросил я прямо.

— Врать не стану — не знаю. Такие дела Козырь один делал, нас не брал. Раз в пару месяцев ходил затемно, а вертался смирный. — Рябой помолчал. — Тянулся он к ним. За один стол сесть хотел, всю жизнь хотел. Не посадили.

— А сам Фома?

— Не видал. Козырь и имени его вслух не поминал. Старик, мол, и все. — Рябой поднял на меня глаза. — Ты вот что. Глаз там не прячь. И не ври: они вранье за версту чуют.

— Как я твое? — не удержался я.