Потом ударил колокол. В молельне пахло лампадным маслом и тянуло холодом от окон, малышня зевала в кулаки.
Иона, прежде чем начать, пересчитал нас глазами, на нашем углу сбился — и пересчитал снова.
— Нынче Царские часы, чада, — сказал он. — Завтра Сочельник. Стойте прямо.
Читал он долго, нараспев — про Вифлеем, про волхвов, что шли с востока за звездой. Сивый крестился часто-часто.
После молитвы я поднялся на чердак вытащил из кобуры револьвер и, спрятав ствол под матрас, двинул к швейной. Машинки стрекотали. Девчата разом подняли головы, как я зашел.
Варя стояла у раскройного стола с мелком в руке. Увидала меня — и мелок замер над сукном.
Я положил кобуру на столешницу, ее кожа потемнела и обмялась за эти месяцы.
— Еще одну, Варь. Такую же, только зеркально — под правую руку.
— Вторую? — Варя тронула ремешок пальцем.
На ее вопрос я только кивнул.
Она осмотрела меня, прищурив глаза, и со вздохом ответила:
— К вечеру будет.
После чего отвернулась к столу перебирать нитки.
На чердаке Кот клевал носом над чаем.
— Ложись, — сказал я. — Спи, вечером нужен будешь.
— А ты? — зевнул он.
— В Коломну.
Кот повалился не раздеваясь.
Я натянул пальто и спустился, дежурный у калитки закрыл за мной. Ваньку я поймал у пивной, тот дремал на облучке под рогожей.
— На Мясную, в Коломну.
«Рябой при Козыре не один год крутился, — прикидывал я по дороге. — А Козырь к Иванам тянулся. Что-то Гриша да слыхал, а мне нынче и словечко — золото».
Доехали за полчаса. На черной лестнице с Мясной пахло жареной картошкой. Выше этажом ревел ребенок, я постучал, и дверь отворила сеньора. Чуть не поклонился, еле удержался.
Черное платье под горло, с кружевом, шаль с кистями до полу, не с Апрашки. Темные волосы убраны под высокий черный гребень, как у гишпанок.
— Буэнос диас, кабальеро, — пропела сеньора в нос и присела.
Я моргнул, а сеньора разглядела, кто перед ней, и рот у нее раскрылся щербатой дырой:
— Сенька! Ирод! Чего ж не упредил, я б хоть пудры…
«Донна Роза д’Альвадорес, — хмыкнул я про себя. — Из Кадиса, где в лесах живет много-много диких обезьян».
У печурки грохнула ухватом Тереза и выпрямилась.
— Буэнос диас, ба-рин.
— Буэнос диас, сеньора, — кивнул я, проходя в квартиру.
— Была я у всех троих, Сенька, — начала частить Пелагея. — С Терезой: сеньора без прислуги не ходит, сам говорил.
— Ну? — улыбнулся я.
— Первая, что пасьянсам учит, — старая девка, кошек штук семь, и все по столу ходят. Разложила карты и говорит: «Вижу, сударыня, вдовство у вас тяжкое». Я чуть со стула не съехала! А после смекнула: так я ж вся в черном, как ворона.