— Как ты мое, — кивнул Рябой, и шрам у него наконец поехал.
«Отложил я тот вопрос до лучших времен, — вспомнилось мне. — Когда весом обрасту. Обрасти не успел, а времена сами пришли».
— Хошь, с тобой пойду, — сказал Рябой.
— Сиди. Сам залез — сам и схожу, — зевнул я, поднимаясь.
Рябой хмыкнул, но спорить не стал. Только глядел мне в спину, пока я откидывал занавеску.
Тереза у печурки выпрямилась, оглядела меня с головы до ног и перекрестила — по-своему, слева направо.
Я вышел и встретил на лестнице Пелагею с чайником, из носика валил пар.
— Сень, а чай-то? — с обидой глянула она.
— Некогда. Уроки, — развел я руками.
Ваньку я поймал на углу.
— На Литейный. К полудню поспеть надо.
Сани вынесли на Садовую, оттуда на Невский. Город гудел по-предпраздничному: у Гостиного торговали елками — целый лес вырос прямо на панели, — бабы тащили кульки, разносчики орали про пряники.
«Утром молитва, в полдень уроки, а вечером ворье, — подумал я, пряча нос в воротник. — Разносторонний я человек, ничего не скажешь».
На Литейном Степан принял пальто и промолчал, заметив, что я зевнул.
В малой библиотеке было тепло, и меня тут же повело в сон.
Спиридон Ильич стоял у доски в вицмундире с орлеными пуговицами.
— Гноти сеавтон, — произнес он и постучал мелом по греческим буквам. — Познай самого себя. Запишите, юноша, и переведите.
Я макнул перо.
«Познай самого себя, — подумал я. — Которого из двух?»
Часы на камине ровно тикали, и буквы на доске поплыли, голова пошла книзу…
— Арсений.
Я дернулся, и перо посадило на тетрадь кляксу.
— Ежели вы полагаете, юноша, что премудрость эллинов перетечет вам в голову, покуда вы изволите почивать, — Спиридон Ильич не повысил голоса ни на волос, — то смею разуверить: такого не случалось ни с одним гимназистом со времен Перикла.
— Виноват, Спиридон Ильич.
Переписывал я до конца урока. Спиридон Ильич ушел, сухо кивнув, а Степан позвал меня в малую гостиную.
Там гудел самовар. Анна Францевна сидела у окна над письмами, и перо в ее руке шло быстро.
— Садись, — сказала она, не поднимая глаз. — Спиридон Ильич жалуется: ты у него над тетрадью уснул.
— Задремал, Анна Францевна. Виноват.
— Задремал. — Перо остановилось. Она поглядела на меня поверх письма, долго, как оценщик на заклад. — Под глазами черно. Ночью где был?
— Коньки со Старкой доделывали. К празднику.
— Ночью? — У нее приподнялась бровь.
— Ночью, работы много, — тяжко вздохнул я.
Она поджала губы, но налила мне чаю сама — значит, разнос был окончен. Чашка жгла пальцы, от тепла меня снова клонило в сон.
— Двор нынче в Гатчине Рождество встречает, — сказала она, помешивая чай без сахара. — Первое после Борок. Государыня, говорят, сама конвою подарки раздавать станет, каждому казаку из своих рук.