— Мастер у нас есть, безногий, с Шипки, — заговорил я на ходу, возвращаясь к нашим баранам. — Походишь к нему. Он тебе про армию расскажет, мелочи разные, и на чем вруны горят.
Рябой опять покосился.
— Я с ним поговорю. Только помощь твоя нужна будет: даром он рассказывать не станет.
— Да что угодно, — буркнул он. — Лишь бы не в курятнике, а то скоро сам закукарекаю.
Площадь кончилась, впереди зазвенела конка.
— На Сенную больше ни ногой, — сказал я. — Завтра после обеда будь дома, выбритый и при бумаге. Зайду.
— Куда пойдем? — проскрипел Рябой.
— Завтра и скажу, — бросил я.
Он кивнул и больше не спрашивал, я вынул полтинник и сунул ему в ладонь.
— На ваньку.
Рябой убрал монету и надвинул шапку на брови.
На Садовой мы разошлись: он двинулся к извозчикам, ему было к Коломне, а я в другую сторону, к Невскому.
Шел я ровным шагом и оглянулся один раз, у Гороховой. За мной никто не увязался.
Садовая гремела конками и орала на все голоса. У Апрашки из общего гвалта выбился знакомый хрип: «Щи горячи, пироги с печи!» Наш крикун зазывал в «Три кабана».
Сворачивать я не стал, дел еще было много.
Дальше мне было к Паланто, а с пустыми руками на Святках в дом не ходят. Это я вчера у Загряжских усвоил. От Апрашки до Гостиного двора было рукой подать.
Оставалось решить, с чем идти. С бутылкой к старику было нельзя, он в завязке, а чаем его Мари отпаивает внучка, оставался кофе.
С Мари было трудней. Конфекты ей носил аптекарский сын, а духи барышням дарили женихи. Я перебрал в уме ленты, бусы и остановился на платке.
Колониальная лавка стояла на углу Чернышева переулка. Над дверью звякнул колокольчик, и в нос разом ударило кофеем, ванилью и корицей.
По стене до потолка шли жестянки с чаем. В углу мальчик крутил ручку мельницы, и та трещала на всю лавку.
Приказчик в белом фартуке отпускал даму в ротонде. На меня он глянул поверх ее плеча и опять согнулся над весами.
Дама ушла, и только тогда приказчик повернулся ко мне.
— Тебя от кого прислали? — Он протянул руку. — Записку давай.
— Ни от кого. Мне кофею, фунт.
— Кофею. — Он оглядел мое пальто. — Есть молотый с цикорием, по двадцати копеек.
— Жареного, в зернах. Какой получше.
— Получше будет мокка. — Он усмехнулся. — Девяносто копеек фунт.
Я положил на прилавок рубль.
Усмешка сошла. Приказчик зачерпнул совком из мешка, отсыпал себе на ладонь и поднес мне, как подносят табакерку.
— Извольте понюхать-с, обжигали третьего дня.
Зерна были темные, с масляным блеском.
— Годится, — сказал я. — Фунт. И смолоть при мне, без цикория.
— Как можно-с, — обиделся приказчик.