Он отсутствовал минут десять и вернулся явно в приподнятом настроении.

— Уф, ну и толчея там, — весело заявил он, опускаясь на стул. — Еле нашел посыльного. Передал своему связному весточку для Борджиа. Заодно вышел в реал и черкнул Кире. Сказала, скоро будет. Так что у нас есть еще немного времени насладиться этим божественным напитком.

Он сделал большой глоток глинтвейна, и его лицо выразило неподдельное блаженство. Ложь. Искусная, многослойная, безупречно исполненная. Он говорил о реале, но я знал, что он никуда не выходил. Он говорил со мной, а сам, возможно, одновременно переписывался с десятком других контактов. Он явно был не простым игроком.

Мы сидели в уютной тишине, потягивая глинтвейн, словно два старых друга, отдыхающих после долгого дня. Но теперь между нами пролегла невидимая трещина. Я смотрел на него и видел не Михаила, а Легенду. Не друга, а систему. И я знал, что должен это проверить. Идея пришла внезапно.

— Михаил, — начал я нарочито спокойно, отставляя бокал. — А ты играешь из капсулы?

Вопрос повис в воздухе, острый и холодный, как ледяная сосулька.

Эффект превзошел все мои ожидания.

Михаил, который как раз делал большой глоток, замер на полпути. Его глаза расширились от абсолютного, чистого шока. Он не просто удивился. Он словно увидел призрака.

Он поперхнулся. Громко, мучительно.

Горячий глинтвейн брызнул во все стороны, заливая стол, его дорогой камзол, даже мои руки. Он закашлялся, пытаясь вдохнуть, его лицо побагровело. Он отчаянно замахал руками, пытаясь вытереть липкую жидкость с одежды, опрокинул свой бокал, которая со звоном упал на пол и покатился. Вся таверна обернулась на нас.

Это была не игровая анимация. Это была слишком реалистичная, слишком сложная и слишком человеческая реакция.

И в тот момент, когда он, наконец, откашлялся, вытирая слезы с глаз, произошло нечто странное. Он посмотрел на меня, потом на свои мокрые руки, на пятно на камзоле, и его лицо исказилось. Но не от злости или смущения. Он начал смеяться.

Сначала это был тихий, сдавленный смешок. Потом он перерос в громкий, искренний, неудержимый хохот. Он смеялся так, что снова начал задыхаться, утирая слезы, которые теперь текли от смеха. Люди в таверне смотрели на нас как на сумасшедших.

— Маркус… о, Маркус… — наконец выдохнул он, переводя дух. — Ты… ты нечто. Я знал, что ты умен. Но это…

Он вдруг остановился, вытер лицо салфеткой и серьезно посмотрел на меня. Веселье исчезло из его глаз, уступив место чему-то другому. Усталости. И, кажется, облегчению.

— Думаю, теперь бессмысленно это отрицать, — тихо сказал он. — Сомневаюсь, что в обычном шлеме я смог бы так реалистично подавиться. И уж точно не ощутил бы, насколько липкий этот чертов глинтвейн.