Попытался плавно перейти к ней из третьей, и меня тут же выбросило из равновесия. Я грузно шлепнулся на землю. Резкая, простреливающая боль в пояснице заставила согнуться пополам, а в животе проснулся зверский, сосущий голод, будто я не ел несколько суток подряд.

Я сидел на холодной земле, тяжело дыша, чувствуя, как по спине струится пот, несмотря на прохладу. Это было не просто чувство пустоты — это было настойчивое требование. Тело требовало еды. Прямо сейчас.

Посмотрел на горшочки с едой. Я думал принести Звездному все, чтобы он побыстрее поправился, но сейчас мое собственное тело яростно протестовало. Если я не смогу двигаться дальше из-за истощения, какой вообще смысл во всех этих тренировках?

В общем, взял один горшочек, открыл и стал быстро есть холодную, застывшую похлебку со слипшейся кашей, почти не разжевывая — просто глотая комки. Еда заполнила желудок, и почти сразу же, через несколько минут, напряжение в мышцах спины и живота заметно ослабло. Острый сосущий голод отступил, сменившись привычной, приятной тяжестью сытости.

Я снова дошел до третьей позы, почувствовав, как тело занимает нужное положение, и осторожно попытался начать переход к четвертой. На этот раз спина поддалась чуть больше, позволив мне отклониться дальше назад.

И я не упал, смог удержать это неустойчивое, дрожащее положение, продвинувшись примерно на треть от полного движения, изображенного в книжечке. Это был небольшой, но реальный прогресс.

Остальные банки, предназначенную для Звездного, трогать не стал. Лишить его всей еды — значит обречь на голод и еще больше замедлить восстановление. А без него, без его знаний, все мои тренировки теряли главный смысл.

Поэтому до самого вечера, пока не стемнело окончательно, я упорно отрабатывал плавные переходы между первыми тремя позами и этот неуклюжий, начальный кусок четвертой, чувствуя, как тело понемногу запоминает новые пределы.

Ночью, перед тем как идти к Берлоге, я долго лежал в высокой, мокрой от росы траве на краю поля, вглядываясь в густую темноту леса. Ни движения, ни огней фонарей, ни скрипа веток под чужими сапогами.

Городские, похоже, не патрулировали так близко к самой деревне, пока что ограничиваясь районом воронки. Убедившись в этом, я как тень прокрался к знакомой яме, отгреб в темноте завал из веток и с трудом протиснулся внутрь.

Звездный лежал там же, на шкурах. Он был все так же бледен и худ, но его дыхание стало ровнее и глубже, без того хриплого подкашливания. Я молча протянул ему полный горшочек.

— Наконец-то, — пробурчал он недовольно, принимая ее и тут же снимая крышки. — Я уже начал подумывать, что ты передумал и сбежал.