Я вышел во двор. Солнце стояло в зените, припекая спину. Работал быстро, почти на автомате, но теперь с какой-то новой легкостью. Руки сами знали, что делать, движения стали точными и экономичными.

Я не просто прополол грядки, а тщательно подровнял края тяпкой, подвязал к колышкам побеги помидоров, которые тетя Катя собиралась подвязать еще на прошлой неделе.

Потом заглянул в хлев, быстрыми движениями убрал навоз, подмел земляной пол. Тело слушалось безоговорочно, будто эти странные, выверенные позы из книжечки разогнали какую-то внутреннюю заторможенность, сделали меня более собранным.

Тетя Катя вышла на крыльцо проверить работу. Ее взгляд скользнул по идеально ровным грядкам, чистому подворью, аккуратно сложенному инструменту.

— Ну, ты сегодня… справляешься, — произнесла она после паузы, и в ее голосе прозвучало не привычное ворчание, а скорее отстраненное удивление. — Ладно, раз управился, можешь погулять. Только чтобы к ужину был дома, слышишь? И не шляйся где попало.

Я выскользнул за калитку, взяв с собой два пустых, тщательно вымытых горшочка. В центре деревни, прямо перед штабом ополчения, царило невиданное оживление.

Из-за наплыва городских столы вынесли прямо на улицу и сейчас по ним расставляли глиняные миски, хлеб и кувшины с квасом. Я пристроился в тени у стены соседней избы, за кустом бузины, и замер, слившись с тенями.

Минут через двадцать-тридцать к столам начали подтягиваться люди в бордовых мундирах. Они рассаживались на скамьях, перебрасывались негромкими фразами, начинали есть.

Я следил за их движениями, за почти полными мисками. Еды было действительно много, с запасом. Один из них, парень с едва пробивающимися усами, доел, встал и начал собирать грязную посуду в неуклюжую стопку.

Вот он. Мой шанс.

Я рванулся с места, подскочил к нему сбоку.

— Давайте помогу, дяденька, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал почтительно и подобострастно. — Я донесу, а то неудобно же.

Он обернулся, удивленно ухмыльнулся, явно обрадованный помощью.

— А, спасибо, паренек! Деревенские-то у нас отзывчивые! — Он с облегчением сгрузил в мои протянутые руки посуду, после чего спокойно развернулся и пошел прочь.

Я же поспешил к центру ополчения, вошел в прохладный, полутемный тамбур. Из главного зала доносились приглушенные голоса и смех, но тут пока никого не было.

Я поставил свои миски на пол у стены и быстро, почти не глядя, снял крышки с горшков. Руки дрожали. Я действовал быстро, заполняя горшки остатками еды.

Через полторы минуты обе посудины были заполнены где-то на пятую долю. Я подхватил миски и отнес их на кухню, а затем быстрыми шагами вышел на улицу, стараясь дышать ровно и не смотреть по сторонам.