Так я проработал до самого конца их обеда, превратившись в живую тень, которая двигалась между столами и штабом. Как только кто-то из городских вставал, отодвинув свою миску, я уже был рядом.

— Разрешите забрать, господин? — спрашивал я, опуская взгляд.

Один лишь кивнул, другой буркнул «Забирай». Третий даже хлопнул меня по плечу.

— Шустрый ты, парень! Как тебя звать-то?

— Саша, — ответил, продолжая собирать посуду.

— Ну, Сашка, работай давай!

Иногда я не ждал, пока меня позовут, а просто подходил к опустевшим столам и собирал посуду сам, складывая миски в стопки с таким видом, будто это была моя прямая обязанность.

Никто из стражников не препятствовал, не гнал меня. Я ловил на себе взгляды, понимающие и немного жалеющие со стороны деревенских, которые изредка появлялись на площади.

Они видели, чем я занят, и понимали, что делаю это не просто по доброте душевной. Но я не воровал, а работал, оказывал услугу, и платой мне была еда, которую они все равно бы выбросили.

Логика была простая.

Если бы я сейчас, набрав еды, просто ушел, все бы поняли, что я тут крутился не чтобы помочь, а чтобы поживиться. Выглядело бы это как жалкое, наглое побирушничество. В следующий раз меня бы просто отшили, может, даже побили бы.

Но если доведу начатое до конца, если останусь и уберу все до последней ложки, отнесу всю посуду, это будет уже не попрошайничество, а сделка. Я помог — мне позволили взять ненужное. Такой негласный обмен деревенским обществом понимался и принимался. Ты отработал — получи.

Поэтому я продолжал. Собрал все тарелки, все миски, отнес их на кухню, в большой чан с горячей мыльной водой для мытья. Повар, краснолицый мужик в заляпанном фартуке, увидев меня с очередной охапкой, кивнул:

— Молодец, парень, выручил. А то они сами все тут разбросают, как щенки.

— Не за что, — пробормотал я и поставил миски в чан.

Мои горшочки, спрятанные за пазухой, быстро наполнились теплой, простой, но сытной едой. Похлебка, каша, тушеная капуста. Отдельно хлеб.

Только тогда, когда на улице не осталось ни одной грязной тарелки, а столы были вытерты тряпкой, которую нашел в тамбуре, я позволил себе уйти.

Вышел на улицу, чувствуя приятную тяжесть двух полных банок за пазухой и странное, горьковатое удовлетворение от хорошо проделанной, хоть и унизительной работы.

Теперь у меня был способ добывать еду. И меня за это не гнали. Наоборот — похвалили. Это был маленький, но важный шаг.

Остаток дня я провел на своем тайном пятачке в огороде, за сараем. Первые три позы теперь получались почти сами собой. Тело запомнило последовательность, мышцы сами находили нужное напряжение. Но четвертая… она требовала неестественного, почти болезненного прогиба назад и одновременного скручивания, при котором все мышцы живота и спины натягивались до предела, словно вот-вот порвутся.