Я посмотрел на него с искренним восторгом от осознания произошедшего, но через секунду осекся, ожидая привычной насмешки, язвительного замечания или гнева за то, что потратил часть травы.

Однако его лицо оставалось каменно непроницаемым. А в глубине его глаз мелькнула какая-то быстрая тень, проблеск внезапной мысли. Он отвернулся от меня и прошептал так тихо, что я едва разобрал слова:

— Естественное родство… Так оно и есть… Интересно…

— Что? — переспросил я, наклонившись вперед. — Что такое «родство»? О чем ты?

— Ничего! — Он резко, почти яростно отмахнулся, и его лицо снова стало привычно надменным и закрытым. Помолчал, глядя на кучу травы, и затем произнес с неохотной, вымученной вежливостью, давясь каждым словом, — Ты… молодец. Что принес это так быстро. Теперь иди. Уже скоро рассвет. Мне нужно… подготовиться. Эта трава требует определенного подхода.

* * *

Я едва успел как мог замыть рубаху от крови, проскользнуть в сени и рухнуть на свою постель, как в доме начали просыпаться. Весь день я ходил как лунатик, мысли постоянно возвращались в лес, к раненой волчице и ее невероятному, почти человеческому ответному жесту.

Руки не слушались, я то ронял ведро с водой у колодца, расплескав половину, то чуть не снес угол забора, слишком резко поправляя покосившуюся жердь.

Тетя Катя ворчала все громче и злее, а к вечеру, увидев криво перекопанную грядку с луком, где я по невнимательности срезал пару молодых ростков, пришла в настоящую ярость.

— Совсем руки отсохли, паршивец? Или глаза залипли? Переделывай! Сию же минуту! И чтобы было сделано как следует, а не абы как!

Пришлось остаться и работать при свете воткнутого в землю фонаря, пока спина не онемела от постоянного согнутого положения, а в глазах не зарябило от пляшущих теней.

На ужин, под шумок общих разговоров, я смог незаметно взять со стола лишь два жалких куска хлеба, сунув их за пазуху. Чувство вины грызло изнутри — Звездный ждал еды, а я принесу ему это скудное подношение.

Однако это было хоть что-то, так что ночью, едва дождавшись, когда в доме установится тишина, почти бегом пустился к лесу.

Я знал дорогу к Берлоге с закрытыми глазами, но в тот вечер что-то было не так. Старый дуб стоял на своем месте. Ручей журчал как всегда.

Но когда я поднялся на склон, на том самом месте, где должен был быть поваленный ясень с его корнями-воротами, обнаружил самый обычный лесной пейзаж. Деревца, подлесок, какие-то пеньки.

Остановился, сбитый с толку, моргая, будто пытаясь рассеять наваждение. Прошелся вперед, потом назад, сверяя местность с картой в своей памяти. Присмотрелся к очертаниям деревьев. Я точно был на месте, но не видел ни знакомого поваленного ясеня, ни привычного рельефа с ямой под корнями, ни даже намека на ту самую тропинку, которую я сам же и протоптал за долгие месяцы.