Он пульсировал ровно, будто второе сердце. И я четко понимал, он не даст мне сломаться окончательно, не даст уйти в шок. Дух уже работал, сдерживая внутреннее кровотечение, уплотняя ткани вокруг повреждений.

Заживет все это в разы быстрее, чем у обычного, нетренированного человека. Силы, чтобы подняться и уйти отсюда, вернутся через полчаса, может, через час. Нужно было просто продержаться, перетерпеть этот последний, жалкий выплеск их бессилия.

Их запал, подпитываемый адреналином и злобой, быстро иссяк. Пинки стали реже, слабее, больше для галочки, пока совсем не прекратились. Оба тяжело дышали.

— Сдохни тут, тварь паршивая, — прошипел Ваня, сплевывая густую, кровавую слюну в пыль прямо перед моим лицом. — И чтоб я тебя больше не видел.

— Домой, что ль? — буркнул Федя, не глядя на меня.

Их шаги, сперва громкие, затем все тише, затихли вдали, растворившись в стрекоте кузнечиков.

Я остался лежать на прохладной, пахнущей прелой листвой земле, дыша сквозь стиснутые зубы, прогоняя волны тошноты. Мысленно перебирал произошедшее, раскладывая по полочкам.

Единственная моя критическая ошибка, я забыл о Феде. Увлекся добиванием Вани, дал «братцу» возможность подкрасться сзади. Глупо.

В остальном же я все сделал верно. Не поддался на ложную капитуляцию, не остановился, пока не обезвредил угрозу полностью. Их финальная, жалкая расправа была именно от бессилия, они испугались той силы, которую во мне увидели, и попытались затоптать ее, пока я был беззащитен.

Теперь они в любом случае будут думать дважды, прежде чем снова ко мне приставать.

Но этого осознания было мало. Слишком мало. Мне было недостаточно просто отбиться, просто выжить. Я не хотел примитивной мести.

Хотел, чтобы они поняли. Чтобы Ваня, Федя и все остальные, кому в будущем могла взбрести в голову мысль «разобраться» со мной, накрепко, на уровне инстинкта, усвоили. Соваться ко мне — не просто невыгодно или стыдно.

Это опасно. Это категорически нельзя. Нарушение этих границ должно иметь необратимые последствия.

И теперь мне было абсолютно все равно, что подумают взрослые. Все равно, будет ли тетя Катя орать, будет ли староста косо смотреть, будет ли сотник задавать вопросы. Пусть.

Границы, которые я терпел годами, были окончательно и грубо нарушены. И я собирался выстроить их заново. Сам.

Я лежал, пока внутренний жар не принялся гасить самые острые очаги боли, не начал наполнять тело знакомой, упругой, возвращающейся силой. Сломанное запястье ныло тупо, но пальцы слушались, я мог шевелить ими. Ребра болели при каждом вдохе, но дыхание выравнивалось, становилось глубже.