Он сделал паузу, его пальцы постучали по колену.

— Когда ты закончишь восемь поз, если захочешь, я помогу тебе стать не просто сильным для деревни. А сильным по-настоящему. Настолько, чтобы подобные… насекомые, даже не думали поднять на тебя глаза.

В его словах не было ни тепла, ни ободрения. Был холодный факт. Предложение сделки.

— Я закончу, — выдохнул я. Не было в этом ни бравады, ни сомнений. Просто констатация. — И я захочу. Сейчас я хочу этого больше воздуха.

— Не зарекайся. Сначала закончи. Последний шаг — самый тяжелый. Потом… посмотрим, на что ты действительно годен.

Я не стал ничего больше говорить. Кивнул, коротко и резко. Затем, закусив губу от пронзившей бок боли, подполз к туше волка. Прямо так, не отрезая, ведь нож остался дома, отгрыз жесткий, жилистый кусок и начал жевать, одновременно пытаясь встать в первую позу.

Первые движения были пыткой. Каждое скручивание корпуса заставляло сломанные ребра скрежетать. Рука отказывалась слушаться, и, когда попытался принять вторую позу, баланс рухнул, а я грузно шлепнулся на землю, задохнувшись от белого сполоха боли в боку.

Ругаясь про себя хриплым шепотом, осмотрелся. Нашел две относительно ровных, сухих палки под стеной. Сорвал с себя остатки рубахи, уже превратившейся в лохмотья, разорвал на длинные полосы.

Приставил палки вдоль сломанного запястья и, помогая зубами, начал туго бинтовать. Узел затянул, впиваясь пальцами. Боль из острой превратилась в глухой, давящий гул. Терпимый. Я сплюнул кровь, снова откусил мяса и поднялся.

День и ночь потеряли смысл. Свет в яме гас и робко возрождался, а я продолжал. Мне было плевать, что в деревне, наверное, уже заметили мое отсутствие.

Пусть ищут. Седьмая поза давалась туго, но я уже стоял в ней устойчиво. Восьмая же, последняя и одновременно зеркальная копия первой, в которую тело возвращалось после немыслимых поворотов и изгибов, оказалась монстром. Вернее, не сама она, а путь к ней.

Казалось, все мышцы тела, каждая связка, должны были напрячься и растянуться одновременно в противоестественном, нечеловеческом напряжении. Даже с мясом Зверя, которое жевал почти непрерывно, заставляя желудок работать на пределе, прогресс был черепашьим.

За трое суток я освоил, наверное, одну пятую пути. Малейшее продвижение давалось ценой чудовищной концентрации и потока пота, заливавшего глаза.

Звездный наблюдал. Молча, неподвижно. Но на четвертые сутки, когда я в очередной раз, с рычанием отчаяния сорвался с полувыполненного перехода и ударился спиной о стену, его терпение лопнуло.

— Хватит.