Он рассказывал о тонкостях контрактов, о работе с долгами и залогами, о том, как распознать фальшивые имперские рубли на вес, на звук и даже на запах, о легальных и полулегальных тонкостях обхода таможенных пошлин… Не как преступник, а как человек, знающий законы и их лазейки лучше иных сборщиков.

В его рассказах не было морализаторства или хвастовства, но была огромная практическая мудрость выживания в мире, где каждый хочет тебя обмануть. Мире, пока что мало знакомом, но в который мне, скорее всего, рано или поздно придется войти.

Я слушал, кивал, иногда задавал короткие уточняющие вопросы. Это было другое знание. Не про силу Духа и скорость кулака, не про общие правила поведения с людьми, а про силу ума, терпения и хитрости. И я понимал, что оно может быть не менее важным.

На пятый день, когда солнце уже клонилось к вершинам дальнего лесистого холма, мы снова не успели до намеченного ночлега. Марк, посовещавшись короткими фразами с Романом Романовичем и получив кивок от Ильи Алексеевича, приказал становиться лагерем на широкой, открытой заснеженной поляне, в доброй сотне саженей от кромки темного леса.

Работа закипела быстро, уже отработанными, привычными движениями. Снег на площадке для палаток расчистили лопатами, в самом центре поляны поставили в плотный круг все пять тяжелых телег с шелком — наш драгоценный, уязвимый груз, — создав из них неплохое импровизированное укрепление.

Снаружи этого круга, вплотную к колесам, поставили палатки для людей — десять небольших, низких, на троих-четверых каждая, входом внутрь круга. А уже по внешнему периметру, в двадцати-тридцати шагах от палаток, у самой границы света, разожгли шесть больших костров — не столько для тепла, сколько для света и отпугивания Зверей.

Пламя, пожирая сухие сучья и хворост, высоко взметнулось к черному звездному небу, осветив округу неровным, багрово-оранжевым заревом. Запах едкого дыма, смолистых сосновых веток и варящейся на скорую руку в большом котле похлебки смешался с чистым, колючим запахом снега и терпким ароматом лошадей, привязанных на временную коновязь рядом с телегами.

В обозе, помимо Ильи Алексеевича, было еще десять человек — пять кучеров и пять их помощников-охранников. Вместе с нашими восемнадцатью получалось почти тридцать ртов, которые нужно было накормить, и тридцать пар глаз, которые могли и должны были по очереди смотреть в темноту.

После быстрого ужина — той же густой похлебки с мясом и сухарями — люди, зевая и потягиваясь, быстро стали расходиться по палаткам. Мороз крепчал, звезды на черном бархате неба казались ледяными иглами, и завтра снова предстояло вставать затемно. Трое караульных на первую смену — один наш и двое обозных — заняли свои места у крайних костров, завернувшись в тулупы.