* * *

Квартира Червина, адрес которой он сообщил, когда мы прощались, оказалась такой же, как и он сам: функциональной, аскетичной и начисто лишенной какого-либо следа личной жизни или уюта.

Небольшая прихожая с вешалкой-стойкой, на которой не висело ни одного предмета одежды. Крохотная кухня с пустыми запыленными полками, холодной плитой и единственным краном над оцинкованной раковиной. Довольно просторная комната с одним окном, зашторенным плотной темной тканью, не пропускающей свет. Жесткая кровать с тонким тюфяком, простой деревянный стол и два таких же стула.

Ни картин, ни фотографий, ни книг. Запах стоял затхлый, пыльный, с примесью старой штукатурки и древесной гнили, как в помещении, которое давно не проветривали и где не жили по-настоящему. Но для меня это было идеально. Ничего лишнего. Ничего, что могло бы отвлекать от главного. Четыре стены, пол, потолок и тишина.

Я привел это пустое пространство в нужный мне порядок (отодвинул тяжелый стол к дальней стене, освободив центр комнаты), проверил оба замка на входной двери и погрузился в практику.

Первые бледные утренние лучи, пробивавшиеся сквозь щели в плотных шторах, застали меня за отработкой базового цикла из восьми поз первой главы.

Движения были медленными, точными, я разогревал мышцы, прогонял Дух по накатанным путям, готовя тело к предстоящей нагрузке. Пол под босыми ногами был холодным и шершавым.

К полудню, когда солнце уже должно было стоять высоко над крышами, раздался осторожный, но уверенный стук в дверь. За дверью не было слышно дыхания или шагов — человек стоял тихо. Я подошел, отщелкнул оба замка и открыл.

На пороге стоял коренастый парень в простой, но крепкой, немаркой одежде темного цвета, с невозмутимым лицом, на котором читалась привычка не задавать вопросов и не проявлять эмоций. В руках он держал деревянный ящик, размером с обувную коробку, но более глубокий. Ящик был из некрашеного дерева, с откидной крышкой.

— От Ивана Петровича, — буркнул парень, глядя не мне в глаза, а куда-то в район моих плеч. Его голос был низким и глуховатым. — Сказал, если что нужно — оставить записку у двери, под ковриком. Утром заберу. Также каждое утро буду приносить еду.

Я взял ящик. Он был ощутимо тяжелым для своих размеров и весом в несколько килограммов. Кивнул курьеру. Тот развернулся на каблуках, не прощаясь и не оглядываясь, и спешно ушел. Я закрыл дверь, снова щелкнул замками, перенес ящик на стол и открыл крышку.

Внутри, уложенные в аккуратные рядки на мягкой, светло-желтой стружке, лежали пилюли. Три десятка матовых, темно-бордовых, почти черных при тусклом свете шариков, каждый размером с крупную горошину. Их качество явно было куда выше, чем у тех, что мне доставал напарник, — это было отчетливо видно духовным зрением.