Он ткнулся носом мне в ладонь, потом облизал ее длинным языком, как бы ставя печать. Казалось, он понимал. Не слова конечно, но интонацию, серьезность и грусть в голосе, жест прощания.

Волчонок не пытался следовать за мной, когда я, отряхнувшись, тронулся в обратный путь, лишь сел на краю поляны, поднял морду к светлеющему небу и завыл. Долгий, чистый, тоскливый звук, который проводил меня и долго еще висел в морозном воздухе, смешиваясь со скрипом снега под ногами.

Я вернулся в Мильск. У ворот, по уже сложившейся странной, необъяснимой традиции, купил у того же уличного торговца леденец на палочке — красно-белый, полосатый, липкий и приторный.

Рассасывая его, почти бесцельно бродил по ожившим улочкам. Ноги несли меня сами, пока ум, отдохнувший в лесу, снова, уже без надрыва и злости, возвращался к нерешенной задаче, как к неразгрызаемому ореху.

Общая цель. Что может сплотить одиночек, у которых нет ничего общего, кроме силы? Ни одна вменяемая идея не приходила. Абсолютно никакая.

И тогда я заметил, что ноги снова принесли меня к Академии Топтыгиных. На этот раз пришел гораздо раньше, чем в прошлый. Учебный день только начинался.

К высоким чугунным воротам академии со всех сторон стекались ученики: молодые люди и девушки в хорошей, теплой, часто форменной одежде, с кожаными сумками и свертками под мышкой, с книгами в руках. Их лица, розовые от мороза, были оживленными, они переговаривались, смеялись звонко, образовывая небольшие группки.

Я отступил в глубокую тень чужого подъезда напротив, прислонился спиной к ледяной каменной стене и наблюдал, бездумно облизывая сладкий, тающий леденец, чувствуя, как сахар щиплет язык.

И вот тогда я увидел его.

Федю.

Он шел один, по самому краю тротуара, в стороне от всех, будто старался быть как можно незаметнее, слиться со стеной. Я бы не узнал его с первого взгляда, если бы не въевшаяся в память, чуть развалистая, с легкой косолапостью походка, которую не могла скрыть даже эта… эта тень, в которую он превратился, страшно, до неузнаваемости похудев.

Щеки впали, обтягивая скулы, глаза глубоко ушли в темные, синюшные круги, будто он не спал неделями. Когда-то крепкая, коренастая фигура теперь казалась хрупкой и сгорбленной, будто невидимый, но страшный по весу груз давил ему на плечи, заставляя сутулиться.

Он не смотрел по сторонам, не поднимал головы. Его взгляд был прикован к серому тротуару. В нем не осталось и следа той наглой, порочной жестокости, что была в деревне. Не было даже привычной озлобленности. Лишь усталая, безразличная покорность.