Аня издала тихий, сдавленный «ох». Ее лицо стало таким красным, что, казалось, светилось в темноте.

Тимофей изучал меня еще несколько долгих секунд. Его глаза, будто сверлили меня насквозь, ища ложь, хвастовство, слабину.

Потом что-то во взгляде смягчилось. Не до дружелюбия, но до терпимости. Суровая складка у рта немного разгладилась.

— Ладно. Детдом… дело известное. Не сахар. Работящий, говоришь?

— Да. Привык трудиться. Без этого никак.

— Вижу, одет прилично. Не оборванец. Руки… не барские, — он кивнул своим квадратным подбородком на мои ладони, видные из-под рукавов куртки. Старые шрамы, свежие царапины, жесткие мозоли от топорища и бесконечных тренировок. — Только смотри, парень. Аня у меня одна. Жена умерла, я ее один растил. Необдуманных поступков не потерплю. Ни с ее стороны, ни с твоей. Чтоб все чинно, благородно. Понял?

— Понял.

— И чтоб домой — до пяти утра. Ни минутой позже. Проводишь до двери и марш отсюда.

— Обещаю.

Он кивнул еще раз, уже скорее для себя, повернулся к Ане, потрепал ее крупной, грубой ладонью по плечу.

— Гуляй. И веди себя прилично. Не позорь отца.

Развернулся и зашел внутрь, плотно прикрыв за собой дверь. Щель под ней погасла, скрыв желтый свет лампы.

Мы стояли секунду в полной, давящей тишине. Потом Аня выдохнула, и из нее вырвался целый поток слов:

— Прости за папу, он всегда такой, он просто волнуется, он хороший, просто…

— Ничего, — перебил я ее мягко. — Он прав. Справедливо все сказал.

Она улыбнулась, и это была улыбка чистого, детского облегчения. Я протянул руку, ладонью вверх.

— Пойдем? Пока еще праздник.

Она кивнула, положила свою небольшую ладошку в мою, и мы пошли обратно в сторону центра, где еще светились огни и слышалась музыка.

Гуляли долго. Сначала съели по горячему блину с медом из дымящегося лотка у ратуши. Масло текло по пальцам — сладко и обжигающе. Потом застряли у прилавка с играми: нужно было с трех попыток набросить деревянное колечко на горлышко бутылки.

У меня получилось лишь с третьего раза: колечко со звоном ударилось о стекло и зависло. Аня залилась таким звонким, чистым смехом, что я не мог не улыбнуться в ответ.

Потом была другая забава — лабиринт из натянутых на колышках веревок. Нужно было пройти его вдвоем, спиной к спине, не задев ни одной веревки. Мы запутались и сбились уже через пять шагов, но это было весело. Ее спина упруго упиралась в мою, и мы оба хохотали, когда очередная веревка зацепилась за ее косу.

Где играли два усталых скрипача и парень с маленьким барабаном, люди танцевали. Не парами, а просто хаотично кружились, хлопали в ладоши, подпрыгивали. И, как когда-то на деревенском празднике меня вытащила в толпу танцующих соседская девочка Маша, так теперь я потянул туда же Аню.