— Давай!

— Я не умею! — уперлась она.

— Да никто не умеет! — рассмеялся я.

Как и тогда, поначалу мои движения были неуклюжими, не до конца попадающими в ритм, ноги путались. Аня тем более походила на деревянную — так смущалась.

Но ритм был простой, а смех других танцующих и в целом атмосфера — заразительны. Вскоре мы уже кружились, держась за руки, пока у меня не закружилась голова от смешения музыки, огней и этого странного, легкого чувства в груди. Аня отпустила мои ладони и закружилась сама, раскинув руки, а ее бурнус разлетелся вокруг, как крылья.

Время текло незаметно. Небо на востоке стало светлеть, переходя из черного в густой, холодный сизый цвет. Я поднял голову, отыскал глазами часы на башне ратуши — стрелки показывали без четверти пять.

— Пора, — сказал я, касаясь ее плеча.

Аня остановилась на середине фразы и кивнула, без возражений. Веселье в ее глазах сменилось тихой, понятливой серьезностью.

Мы пошли обратно, уже не торопясь, почти молча, прислушиваясь к тому, как город затихал. Улицы пустели, последние гуляки брели по домам: праздник сдувался, как воздух из лопнувшего шарика.

У лавки мы остановились на том же самом тротуаре. В окне на втором этаже по-прежнему горел свет — Тимофей ждал, не ложась спать.

— Спасибо, — сказал я, поворачиваясь к ней. — Мне было очень хорошо. Лучше, чем я помню за долгое время.

Аня смотрела на свои валенки, потом медленно подняла на меня глаза. В них отражался бледный свет предрассветного неба.

— Мне тоже, — прошептала так тихо, что я почти прочитал это по губам.

И замолчала, будто что-то обдумывая, борясь с собой. Потом, резко, почти порывисто, потянулась ко мне и поцеловала в щеку. Быстро, сухо, неловко. Ее губы были холодными от морозного воздуха, но прикосновение обожгло кожу, как раскаленное железо.

— До свидания, Саша!

Она развернулась и побежала, не оглядываясь. Дверь открылась, выпустив полоску желтого света, и тут же захлопнулась. Я остался стоять один в сизых сумерках.

Щека горела в том самом месте, где она коснулась. Я медленно поднял руку, прикоснулся пальцами к коже. Там было горячо.

Я простоял так, наверное, полминуты, не двигаясь, слушая, как в груди стучит что-то тяжелое и быстрое. Потом на лице сама собой расползлась улыбка — широкая, глупая, непривычная, которую я не мог сдержать, даже если бы захотел.

Потом развернулся и пошел домой, к квартире Червина. Рассвет уже разливался по крышам, окрашивая их в пепельно-розовый цвет, и в спящем городе пахло дымом от догоравших костров, чистым снегом и чем-то еще — тонким, неуловимым запахом новой, зарождающейся надежды.