— Не за что, — отмахнулся он, и его взгляд снова стал деловым, острым. — Теперь иди. У меня дела. И у тебя, полагаю, тоже.

Кивнул, развернулся без лишних слов и вышел из кабинета, мягко прикрыв за собой тяжелую дверь.

Вышел из «Косолапого Мишки», и прохладный мартовский воздух ударил мне в лицо, смывая спертость трактирной залы. Дышалось глубоко, пахло талым снегом, лежавшим грязными комьями в тени домов, и едкой угольной гарью из бесчисленных труб. Я свернул в знакомый проулок, затем в другой.

Дверь в квартиру Гриши была закрыта. Я постучал, прислушался — тишина. Достал свой ключ, щелкнул замком и вошел в знакомую прихожую.

Ничего не трогал, только прошел к столу, заваленному документами. Достал из внутреннего кармана куртки обрывок чистой бумаги и короткий, остро заточенный карандаш. Написал четко, без лишних завитушек: «Завтра вечером, в семь. Моя квартира. Собери отряд. На полчаса, не больше. Для обсуждения. С.»

Положил записку на чистое место в центре стола, придавил пустой глиняной кружкой, чтобы не улетела от сквозняка. Постоял секунду, убедился, что она хорошо видна. Развернулся, вышел, снова защелкнул замок.

Семь человек. Плюс я. Плюс Пудов, если считать его связным, глазами и ушами. Мало. Смехотворно мало на фоне того, что назревает. Но для первого настоящего разговора — достаточно.

Нужно понять, что у них в головах на самом деле. Не только про силу, деньги и перспективы. Про дисциплину. Про готовность слушать приказы, даже тяжелые. Про умение молчать. Завтра это прояснится.

Домой, на квартиру Червина, я шел быстрым шагом. В прихожей скинул потную от дневной дороги куртку, сапоги. Заполнил жестяной таз холодной водой из ведра у печки, обтерся с головы до пят грубым полотенцем, смывая липкую пыль дорог и стойкий запах конюшни, въевшийся в кожу.

Переоделся в чистую простую рубаху из мягкой ткани и темные штаны. Те самые, о которых Аня как-то обронила, что они мне «идут» — с тех пор я выделял их среди прочих.

Проверил кожаную сумку через плечо. Все на месте, все в порядке.

На улице еще держался хмурый, серый свет угасающего дня. Я застегнул другую, более тонкую городскую куртку и вышел, направляясь к лавке скобяных товаров.

Колокольчик над дверью прозвенел высоко и звонко, когда я вошел. Густой запах ударил в нос — струганное дерево, сырая кожа, металлическая стружка и сладковатый лак. Тимофей Игнатьевич поднял голову от стойки, где что-то ковырял тонким шилом.

— Саша! Здорово! — Его лицо расплылось в широкой, искренней улыбке. Он отложил инструмент, вытер руки о фартук и сделал шаг навстречу. — Ты же в Таранск ездил, по поставкам? Как съездил? Все гладко? Не подвели?