— Ну и что, — выдохнула она, наконец мягко, но настойчиво выкрутившись из объятий и поправив сбившийся подол простого шерстяного платья. — Я же не разрешала!

— Когда закончишь? — спросил я вместо объяснений.

Она вздохнула, снова повернулась к раскрытой книге, провела указательным пальцем по строчкам, что-то сверяя.

— Минут сорок. Может, меньше, если не отвлекаться.

— Хорошо. Подожду в лавке, — сказал я и, прежде чем развернуться, легонько шлепнул ее по спрятанной под слоями юбок попке.

Она вздрогнула и, не глядя на меня, развернулась к конторке, но я заметил, как легкая улыбка тронула ее губы.

Я вернулся в лавку, снова протиснувшись под низкой перекладиной прилавка. Тимофей Игнатьевич, не отрываясь от работы, взглянул на меня, указал подбородком в сторону двери склада:

— Управилась?

— Говорит, минут сорок, — ответил я.

— Ну и славно, — пробурчал он и снова взялся за шило и кусок толстой кожи, прошивая ремень.

В углу, за небольшим столиком для разбора и упаковки товара, стоял свободный табурет. Я снял сумку с плеча, сел, расстегнул клапан.

Достал оттуда учебник — потрепанный синий переплет с золотым тиснением: «Начальная арифметика для городских училищ» — и тетрадь в дешевом коленкоровом переплете. Открыл на помеченной закладкой странице. Вынул короткий карандаш.

В последние два месяца я таскал эти книги с собой всегда, когда была малейшая возможность. В городской библиотеке прорабатывал более сложные труды по географии и истории Империи, а основы — грамматику, счет, простейшую логику — штудировал сам по таким вот учебникам.

Мозг, очищенный крещением в белом пламени Звездного, отточенный практикой Сбора и постоянной тактической оценкой обстановки, схватывал правила быстро, почти жадно. Цифры и правила подчинялись куда проще, чем я мог когда-либо ожидать, ложились в голову четкими схемами.

Тимофей, проходя мимо с тяжелым рулоном грубого холста, бросил взгляд на раскрытую тетрадь, где я выводил ровные столбики расчетов.

— Опять за учебу, Саш? — В его голосе звучало искреннее одобрение, смешанное с легкой, старческой завистью. — Молодец. Если бы я в твои годы так, может, и дело бы не в лавке скобяного товара вертелось, а побольше.

Он поставил рулон на прилавок с глухим стуком, вздохнул, вытирая лоб тыльной стороной ладони.

— Ум — острее топора и прочнее железа. Жаль, обычно поздно это понимаешь, когда от этого ума ничего не осталось.

Я поднял голову, улыбнулся.

— Спасибо, Тимофей Игнатьевич. Стараюсь наверстать, что упустил.

— То-то, старайся. — Он помолчал, будто что-то вспоминая, почесал щетину на щеке. — Книжку одну, вот, тебе порекомендую. Не про арифметику и орфографию, но, когда в детстве читал — от старшего брата досталась, — так меня тогда прямо перевернуло. «Практика жизни» называется, не помню уж, кто автор.