Я смотрел на воду неотрывно в течение минут пяти и вдруг понял, что уже третий или четвертый раз безо всякого толку перебираю одни и те же аргументы, не продвигаясь ни на шаг к решению.

Нужно было остановиться. Выдохнуть. Занять голову чем-то другим. Чем-то, что не связано с бандами, убийствами и долгами.

И я вспомнил. Книга. «Практика жизни». Тимофей Игнатьевич говорил о ней с неподдельным почтением, даже благоговением, как о старом и мудром друге. И это слово. Практика.

Решено.

Я толкнул себя от холодного парапета моста и пошел уже с конкретной целью. Городская публичная библиотека находилась в старом двухэтажном каменном здании недалеко от ратуши, в относительно благополучном квартале. Я шел быстрее: теперь ноги знали дорогу. И через пятнадцать минут стоял перед тяжелыми дубовыми дверями с латунными ручками. Толкнул одну.

Внутри пахло особым, библиотечным воздухом: пылью старых бумажных страниц, древесиной полок, слабым запахом клея и тишиной. Не полной тишиной, а густой, насыщенной беззвучием, которое лишь подчеркивало скрип половиц и шелест переворачиваемой где-то вдалеке страницы.

За длинным дубовым столиком, освещенным лампой с зеленым абажуром, сидел пожилой библиотекарь. Лысый, с седой бородкой клинышком, в потертом пиджаке и очках в тонкой металлической оправе. Он что-то мелко и старательно выводил пером в толстой учетной книге.

Я подошел ближе, стараясь сделать шаги тише.

— Извините, — сказал, когда перо замерло. — Книга «Практика жизни». Она здесь есть?

Он поднял голову, поправил очки, посмотрел на меня поверх них. Глаза были бледно-голубые, внимательные и усталые.

— «Практика жизни»… — он проговорил название медленно, как бы пробуя на вкус. — Да, знакомое название. Кажется, Смирнов… или нет… не помню точно. Попробуйте в том конце зала. — Он махнул пером в сторону дальнего угла, где царил полумрак. — Третий стеллаж от большого окна. Философия, жизнеописания, моральные наставления, что-то в этом роде.

— Спасибо.

Я прошел между высокими стеллажами. Здесь пахло еще сильнее. На третьем стеллаже от окна начал просматривать корешки.

Шрифты были разные: выцветшие, вытертые, позолоченные, простые типографские. Многое было неразборчиво. Но примерно на уровне глаз, почти в середине полки, я увидел то, что искал.

Книга была не толстой — может быть, с палец толщиной. Переплет — простой серый картон, без тиснения, потертый по уголкам и корешку, а местами протертый до основы. На корешке четкими, но поблекшими от времени черными буквами было напечатано: «ПРАКТИКА ЖИЗНИ».

Вынул ее. Она была легкой, почти невесомой. Листать здесь, в тишине, под чужим взглядом, не хотелось. Я просто прижал ее к себе, ощутив под пальцами шершавую, прохладную поверхность картона, и вернулся к столику библиотекаря.