— Нашел, — сказал тихо, кладя книгу на стол рядом с его журналом.

Он кивнул, открыл другую, поменьше, книгу — читательский журнал.

— Билет?

Я достал свой читательский билет. Библиотекарь бегло взглянул на него, ничего не комментируя, аккуратно вписал название книги, номер, сегодняшнюю дату и мою фамилию своим мелким, каллиграфическим почерком.

— На две недели. Возвращать в том же состоянии. За порчу — штраф.

— Понял.

Я сунул книгу во внутренний карман куртки, где она легла плоским, твердым прямоугольником у груди. Кивнул библиотекарю и вышел на улицу. В голове, наконец, стояла тишина.

Когда вернулся на квартиру, до встречи с отрядом оставалось около двух часов: как раз достаточно, чтобы начать читать книжку. Я достал ее, сел на кровать спиной к холодной стене, поджал ноги и открыл первую страницу.

Бумага была плотной, желтоватой, шершавой на ощупь. Шрифт — четкий, но мелкий, без засечек. «Практика жизни» начиналась без предисловий, без вступлений.

С первой же строки она погружала в историю Георгия, сына деревенского кузнеца где-то на севере, в глухой, занесенной снегами волости. Язык был простым, почти бытовым, но цепким.

Автор не тратил слова на описание закатов над лесом или переживаний героя. Он описывал действия. Как Георгий в четыре утра таскал воду из проруби. Как рубил дрова — монотонные, изматывающие взмахи топором, от которых к вечеру спина горела одним сплошным костром, а руки не слушались. Как помогал отцу у наковальни — бесконечные удары молота по раскаленному металлу, жар, прожигающий лицо, и свист воздуха, вырывающегося из легких в такт работе.

Я узнавал это состояние. Это не было литературным преувеличением. Это была правда усталости, которая копится в теле капля за каплей, пока не превращается в свинцовую тяжесть в каждой конечности, а в голове не остается ничего, кроме тупого, пульсирующего гула.

Я прожил это. Не у наковальни, но на покосе, на переноске камней для нового забора, на бесконечных тренировках со Звездным.

Потом в повествование незаметно, как сквозняк, вплелся Дух. Георгий начал его чувствовать. Не как отдельную, мистическую силу, которую можно взять и направить. А как тепло, разливающееся по переутомленным мышцам после тяжелого дня.

Как едва уловимую дрожь, пробегающую по пальцам, сжимающим рукоять кузнечного молота, в момент точного, завершающего удара. Он не строил в себе каналы и не лепил сгусток энергии в груди, как учат магов.

Он просто продолжал делать свою ежедневную, черную работу: таскал, рубил, ковал — и с каждым днем замечал изменения. Усталость приходила на час позже. Раны от искр и случайных ударов молотом по пальцу затягивались к утру, а не через день. Сила в руках прибывала так, что тяжелый молот, от которого раньше к концу дня сводило запястье, теперь казался почти невесомым.