Пудов тронул лошадь, держа под уздцы вторую, предназначенную для отдыха всех остальных, обогнал нас, поехал впереди, иногда оглядываясь. Я слышал, как он переговаривается с животными. Кирилл вел свою.

Бойцы держались за мной в две колонны. Дышали ровно, ноги ставили мягко. По крайней мере, поначалу все выглядело очень обнадеживающе.

Солнце поднялось к полудню, сменив дождь, и припекало. Я чувствовал, как нагревается тело под рубахой, как пот начинает потихоньку скатываться по спине. Но темп не сбавлял, да и усталости не чувствовал. Для меня, в отличие от остальных, эти девятьсот километров были сродни комфортной пробежке, и за свое состояние я переживал меньше всего.

Первый привал сделали в три часа. Свернули с дороги в лес, нашли ручей. Гриша сразу спешился, начал поить лошадей. Ребята занялись приготовлением быстрого обеда из хлеба, вяленого мяса и прочего, что не требует готовки.

— Кир, — позвал я, — как дыхание?

Он сидел на корточках у ручья, мыл лицо. Обернулся.

— Нормально. Сбивалось в начале, потом вошел в ритм.

За пять часов дороги он садился на лошадь трижды, спускаясь после двадцати-тридцати минут отдыха, так что свое обещание не перетруждаться явно держал.

— Остальные? Как ноги?

— Терпимо, — вздохнула Нина. — Но если так каждый день — к прибытию в Шуйск пятки превратятся в одни сплошные мозоли.

— Привыкнем, — сказал Илья, перетягивая портянку. — Первые дни самые тяжелые. Потом тело втянется.

Я обошел всех, проверил пульс, дыхание. У Жени пальцы ног побелели — сапоги жали. Велел переобуться в запасные. Зина пожаловалась на спину, но потом сама сказала, что ничего и что пройдет.

Гриша сидел на поваленном стволе, прислонившись спиной к дереву, и пил воду из фляги. Вид у него был усталый, но держался он бодро.

— Как лошади? — спросил я.

— Запарились, но ничего.

— Сам как?

— Жить буду. Пока что.

Я кивнул, посмотрел на небо. Солнце уже начало клониться к западу, но до темноты было еще часов шесть-семь — лето все-таки.

— Через десять минут выходим.

Второй привал сделали уже в сумерках. Бойцы шли молча, не разговаривали — берегли дыхание. Гришу я буквально стаскивал с лошади. Он сполз с седла, ноги подкосились, я подхватил его под локоть, удержал.

— Нормально, — сказал он, отмахиваясь. — С непривычки.

— Садись.

Он сел на обочину, прислонился спиной к придорожному камню, закрыл глаза. Лицо серое, руки трясутся. Я подал флягу.

До Морозовска он тоже всю дорогу ехал верхом и был в порядке, так что навыки верховой езды у него были нешуточные. Что еще раз показывало, насколько критичны были даже небольшие изменения темпа и количества и длительности привалов.