Анна задрожала. Воспоминания о темноте, о давящих стенах, о собственном крике, тонущем в тишине, были слишком свежи. Перед глазами всплыло лицо девушки — той, кого она якобы сбила.

— Нет… — выдохнула она.

— Тогда приступай, — он резко толкнул её вперёд, прямо в заросли крапивы.

Анна вскрикнула, когда жгучие листья коснулись кожи. Она инстинктивно отдёрнула руку, но Громов стоял позади, наблюдая.

— Продолжай, — приказал он. — Каждую минуту, пока ты будешь это делать, ты будешь помнить, кто здесь хозяин. И что будет, если ты снова попытаешься сбежать. А ещё ты будешь помнить о том, что сделала с Леной. О том, как бросила её умирать.

Анна опустилась на колени. Дрожащими руками она взялась за стебель крапивы и потянула. Жгучая боль пронзила пальцы, распространяясь вверх по руке. Она закусила губу, чтобы не закричать, но слёзы всё равно покатились по щекам.

Громов стоял рядом, скрестив руки на груди. Он наблюдал с холодным интересом, чуть склонив голову набок. На его лице не было ни жалости, ни сочувствия — только удовлетворение. Он упивался её болью, её беспомощностью, её унижением. В его глазах читалось: «Ты заплатишь за всё».

— Быстрее, — бросил он. — У тебя мало времени. К полудню всё должно быть убрано. И смотри, чтобы ни одного корня не осталось. Иначе начнёшь заново. И в следующий раз я заставлю тебя есть эту крапиву. Поняла?

Анна снова взялась за работу. Каждый стебель, каждый лист причинял мучительную боль. Руки покраснели, покрылись волдырями, но она продолжала выдергивать крапиву, складывать её в кучу.

Громов сделал шаг ближе. Он наклонился, рассматривая её покрасневшие, обожжённые руки. Его губы тронула едва заметная улыбка — жестокая, торжествующая.

— Видишь, как просто подчиняться? — произнёс он тихо, почти ласково, но в его голосе звучала сталь. — Боль учит послушанию. Ты запомнишь этот урок. И в следующий раз подумаешь, прежде чем пытаться сбежать. А главное — ты никогда не забудешь, что сделала с моей сестрой. Каждый раз, когда кожа будет гореть, ты будешь вспоминать её лицо. Её последние минуты. И понимать, что заслуживаешь этой боли.

Он выпрямился и отступил на шаг.

— Продолжай. Я вернусь через час. И если увижу, что работа не сделана — ты начнёшь заново. А потом я найду что‑то ещё. Что‑то, что причинит тебе ещё больше боли. Что заставит тебя прочувствовать всю глубину своей вины.

С этими словами он развернулся и пошёл к дому, оставив Анну одну среди выполотых кустов крапивы, с обожжёнными руками и слезами, капающими на землю.

Она сжала кулаки, чувствуя, как боль пульсирует в пальцах. Но в глубине души, сквозь страх и отчаяние, разгоралось что‑то новое — упрямое, неукротимое.