Опять повисло молчание, но не тревожное и давящее, а такое… усталое. Наломался человек на тяжкой работе, присел на пять минуточек, чтоб сил набраться да и доделать остатнее.

Вот и Гнат сил набирался, потом заговорил:

— Это был конец одна тысяча двадцать первого. Самое начало зимы…

Урожай собран, а голод уже подступал к казацким куреням. То красные из амбаров гребли, то белые, то анархисты. Наученные прошлогодним грабежом, казаки прятали провиант, кто как мог. У большой семьи Болдыревых в степи было несколько таких ухоронок. Одна, самая дальняя была скрыта весьма хитро. Небольшой ложок с довольно крутыми склонами густо зарос лещиной. А в этих зарослях прорублен лаз, совершенно незаметный ни сверху, ни со стороны, если не знать, куда смотреть. Лаз вел к добротному полупогребу-полуземлянке, вырытому среди корней орешника прямо в крутой склон. В нём хранили часть урожая с огорода, немного мёда, солёную рыбу в бочонках, пшеницу и овес в ларях. Был и кое-какой боезапас припрятан. Богатый был схрон. Гната, как самого младшего, имеющего право носить оружие, отправили за припасом — у брата родился первенец, готовились к крестинам. Отправили ночью верхом, без телеги. Телега слишком приметна, а вот по ночам, да за несколько раз можно было и в перемётных сумах немало перевезти.

— У меня был ковровый хурджин, рассказывал казак. — Дед с турецкой войны трофеем привез. Очень удобный и крепкий. Он у меня до сих пор цел, хурджин этот. С ним сюда и попал.

— Это как это? — подбодрил рассказчика Жех, хотя никто особо не удивился. Борисыч и вовсе с гитарой попал. Бывает.

— Удобный, говорю, хурджин, — чуть раздраженно ответил Савватеич. И на коня приторочить можно, как суму перемётную, и на себе нести, если на плечо накинуть, — Гнат немного помолчал, воскрешая воспоминания. — Я успел только огородного припаса в сумы наложить, как услышал выстрелы. Это было очень плохо! Раз звук в погреб дошел, значит, стреляют совсем близко. Нужно было выйти и посмотреть, что происходит, потому как снаружи конь засёдланный остался. Я его хоть и постарался привязать скрытно, а всё равно заметно было. Конь, хоть и казачий, мог забеспокоиться, ветки шевельнуть, а листа на орешнике уже не было. Выбрался наружу, сухарь Изюмке сунул, хурджин полупустой кое-как накинул, не закрепляя, и пополз посмотреть, что и как…

— А сам засветиться не побоялся, — заинтересовался Пашка, которому эта боевая зарисовка с огнестрелом была живо интересна. — Раз декабрь, то снег, наверное, был?

— Да не особо боялся, — зыркнул на него Гнат, но стерпел вмешательство младшего. — Снег был, как не быть. На ладошку. Да ночь на дворе была, хоть и лунная. Папаха и бекеша светлые на мне были, а карабин холстинкой обмотан.