Что оставалось делать казаку, раз уже встрял в драку? Особенно если учесть, что врагами для него были все чужие, имеющие оружие. Особенно красные. Тем более, что беглец его практически на показ выставил. Недоумок. Но раз начал спасать, надо доделывать. Метнулся к раненому, поволок к орешнику, до которого шагов тридцать оставалось. По снежной целине! А снег хоть и не глубокий, но мокрый и липучий. Подбежал, подставил плечо, потащил. Думал, будет тяжко, но нет, тащить было совсем нетрудно — раненый каким-то немыслимым образом помогал, хотя в бекешу вцепился с явным облегчением. По ним опять стреляли из винтаря, но пронесло, хотя бега не облегчало — приходилось пригибаться самому, пригибать спасёныша и передвигать ноги. А странный человек как будто не понимал, что надо пригнуться, раз в спину палят. Гнат стремился добраться до коня. Там, в седельной сумке у него был припас, чтобы рану наскоро обиходить. Потому и спешил, не оглядываясь. Спешил, но успевал удивляться: почему этот чумовой мужик бегает по зимней степи в одном нелепом, длиннополом, аж ниже колен, пинджаке. Вещь явно барская, хоть и несуразная. И не русская. А мужик слабел, хоть и старался не сильно наваливаться. В ложок они скатились кубарем, прямо под ноги Изюмке. Гнат на миг растерялся. Что делать: раненого перевязывать или оборону занимать? Их нагоняли, и быстро. Цепочка следов на снегу — отличный ориентир, а обойма карабина пуста. Его еще зарядить надобно. А для этого залезть в карман за запасной. Чем и попытался заняться, когда спасённый мужик зашевелился и попытался встать, хватаясь за стремя. И добился только одного — стянул незакрепленный хурджин и снова завалился. А завалившись, что-то зло и непонятно прошипел. Гнат тоже ругнулся — ему хурджином с полпудом буряков и морквы прям по маковке прилетело. Спасибо папахе, а то контузило бы. Чтоб стащить с себя эту радость, пришлось выпустить из рук карабин. И в этот момент противный голос куражливо предложил им сдаваться, а не то, дескать, покрошат из «максимки» со всей пролетарской яростью. Гнат только и успел подумать: красные… И мир померк, чтобы через бесконечный миг смертельного холода осознать себя на цветущей весенней полянке в окружении неуютных, почти голых гор. А рядом валялся родной хурджин и чудак в черном пинджаке. Беспамятный. Из его носа и ушей вытекло несколько капель крови. Гната и самого мутило, но он кинулся к мужику ощупывать и осматривать на предмет ранений. И не нашел даже дырки на одежде.

Но ведь было же попадание, было! Гнат сам видел, как беглец хромал и кособочился! Через несколько минут ворочания бесчувственного довольно крупного тела Гнат понял, что ему жарко в овчинной бекеше и зимней папахе. Пока раздевался, пропустил момент, как спасёныш очнулся, попытался приподняться и даже что-то проговорил на курлыкающем языке. Разумеется, Гнат ничего не понял и это усугубляло его и без того тотальную растерянность. Слишком много произошло немыслимого и несусветного, что никак не вписывалось в картину мира набожного казака. Бег гигантскими скачками даже после пулеметной очереди и ничего даже отдаленно похожего на ранение. Летние предгорья вместо зимней степи. Язык непонятный.