Волков замедлил шаг и снова на одно-единственное мгновение втянул голову в плечи. Я даже стал думать, что это у него какой-то странный нервный тик. Прям как у страуса из детских мультфильмов.

Волков мне ничего так и не ответил. Вместо этого он энергичнее зашагал прочь, к землянке своего отделения.

Я осмотрелся. Офицеры и бойцы уже занимались своими делами. Казалось, сейчас, перед пузатой башней ничего и не происходило.

Пожав самому себе плечами, я обернулся и пошел к Омарову. Будут мне сегодня учебные гранаты или нет, в конце концов?

* * *

В командном пункте разведвзвода царил полумрак.

Единственная работающая лампочка освещала рабочее место Мухи. Старлей внимательно изучал карту кишлака Айвадж. Особенно его интересовал рельеф местности вокруг кишлака. Борису нужно было определить наиболее подходящие для наблюдательных постов позиции.

Когда наружная дверь со скрипом открылась, а потом грохнула, Муха лениво посмотрел на часы. Потом уставился на темный зев пустого дверного проема, которым оканчивалась лестница. А на ступенях, между тем, уже гулко звучали энергичные шаги.

В КП вошел Волков.

Муха заметил, что он нес под мышкой журналы учета по утренним стрельбам. А еще был каким-то нервным: быстро снял панаму, скомкал ее в руке, чего обычно никогда не делал.

Муха знал, в чем причина этой нервозности. Слухи по Хазар-Кале разносятся быстро.

— Журналы, товарищ старший лейтенант, — подошел Волков к столу Мухи.

— Хорошо. Положи сюда.

Волков положил. Потом быстро прошагал за свое рабочее место. Включил свет. Сел.

Краем глаза Муха видел, что замкомвзвода мнется в какой-то нерешительности. Он вел себя ровно так же каждый раз, когда хотел завести неудобный ему разговор.

В общем и целом поведение Волкова Муха уже давно и хорошо изучил. Оно казалось старшему лейтенанту довольно шаблонным: одни и те же реакции на схожие раздражители. Как у одноклеточного.

Например, когда Волков лгал или собирался солгать, то почти всегда чесал шею. Когда за ним появлялся какой-то залет — всячески избегал прямого взгляда почти на всех, особенно на Муху. А когда ему приходилось чему-то радоваться, то Волков лыбился во все тридцать два, хлопал себя по бедрам, а потом в ладоши и нередко приговаривал: «Вот и ладушки! Вот и хорошо!».

Муха не изучал все эти особенности своего зама специально. Они просто очень бросались наблюдательному разведчику в глаза.

И как уже было сказано, сейчас Волков мялся. А это значило, что Муху ждет разговор, который обязательно покажется старлею незначительным. Что будет он касаться какой-то преувеличенной старшим сержантом проблемы. А может быть и вовсе раздутой из ничего.