Принялась тихо, но возбужденно шептать мне на ухо слова любви.
Я молчал, обнимая ее. Молчал и чувствовал Наташины слезы радости на своей коже.
Ну что ж. Скоро я уезжаю за речку. Но теперь у меня есть новый повод вернуться обратно. И когда придет время, я вернусь. Вернусь к Наташе.
Глава 12
Следующим утром нас отправили на Шамабад. Отправили еще затемно, и небо, хотя уже мало-помалу светлело, все еще оставалось темно-синим. То тут, то там пока еще мерцали звездочки.
Ехали мы в четыреста шестьдесят девятом уазике пограничной почты. На передних сиденьях расположились ефрейтор-водитель и старший наряда — угрюмый и сонный сержант-таджик, который то и дело оборачивался к нам, но ничего не говорил.
Нарыв, Черепанов и я сидели в салоне. Уткин разместился в задней части автомобиля, на откидном сиденье.
Большую часть дороги мы провели почти в полном молчании. Иногда перебрасывались ничего не значащими фразами.
К заставе мы подобрались в утренних сумерках. Солнце только вот-вот собиралось выйти из-за горизонта, окрасив всю восточную сторону света нежно-розовыми цветами.
Машина подъехала к воротам. Старший наряда выбрался из машины и несколько лениво подошел к встречающему его часовому.
Тогда и мы принялись выходить из салона.
Часовым оказался Малюга. Он побежал было открывать ворота, но, увидев нас, замер. Округлил глаза от удивления.
— Мужики⁈ Мужики! Вы, что ли⁈
— Здорово, Гена, — разулыбался ему Уткин, старавшийся размять спину после долгой дороги в неудобном для такого крупнотелого человека положении.
— Мужики!
Малюга, казалось, совершенно позабыл о том, что ему нужно запустить почту, и кинулся к нам.
— Э! Ты куда? — Недовольно окликнул его сонный сержант. — Мне почту надо выдавать!
— Да погоди ты со своей почтой! — Обернулся к нему Малюга. — Почта твоя никуда не убежит!
Несмотря на недовольное ворчание сержанта, Малюга все равно кинулся к нам. Стал обниматься, жать руки. Даже худоватого Черепанова по-деревенски крупный Малюга заключил в такие объятья, что старшина заставы даже запротестовал. Хотя и не слишком сильно. Да и, честно говоря, нехотя. Так, будто бы ему просто полагалось по службе протестовать, когда солдаты так по-небратски к нему относятся.
Но Малюге было все равно.
— Сашка! — Он подбежал ко мне.
Крепко обнял, сильно похлопал по спине.
— Елки-моталки! Сашка! А мы уж думали — все! Когда ползаставы разоружили, я решил — все под трибунал пойдем! А ты — первым!
— Рано нам еще под трибунал, — похлопал я его по плечу. — Нам ее послужить надо.
— Я тут так и буду стоять, что ли? — Недовольно заметил старший наряда пограничной почты. — У меня тоже служба!