— Да сейчас! Сейчас запущу!

Малюга наконец отлип от нас и пошел открывать ворота.

Шамабад снова распахнул для нас свои двери. Когда мы вошли во двор заставы, зам по бою Ковалев отпускал наряд на службу.

Сопровождаемый дежурным по заставе, новеньким сержантом, которого я не знал, бойцы промаршировали к калитке.

Наряд тоже был «молодой». Почти все бойцы первого года службы. Только вел их уже «старик» Солодов.

Он зыркнул на нас. Глаза его наполнились удивлением и радостью. Было видно, как хотел он подскочить, поздороваться, спросить, как дела. Поприветствовать нас. Да только не мог. Служба у него была. И от этого во взгляде бойца подмешались оттенки грусти и досады.

Свободные погранцы, кто уже занимался по-заставскому хозяйству, вдруг замерли при виде нас. Кто-то побросал свои дела.

А потом они, под немым одобрением Ковалева, бросились к нам. Стали брататься, поздравлять нас с возвращением.

Среди общего возбужденного гомона, звуков дружеских хлопков по плечам и спинам вернувшихся, я услышал знакомый голос:

— Приехали, — сказал Алим Канджиев, протискивавшийся сквозь спины остальных солдат.

— Приехали, — сказал я тихо.

Алим, пожимавший кистью недавно сросшейся руки, улыбнулся. А потом приблизился и обнял меня. Мы похлопали друг другу по спинам. Так, по очереди, он обнял и остальных вернувшихся. Даже старшину Черепанова.

Приятно было ощущать знакомые запахи и звуки заставы. Видеть знакомые места.

В питомнике возбужденно лаяли псы, будто бы почувствовав, что свои вернулись домой. Лошади фыркали и повизгивали на конюшне. Гомонили бойцы.

Сухой, землистый запах пыли, поднятой армейскими сапогами, щекотал нос. Он смешивался с запахом мазута, ружейного масла и смолянистой собачьей шерсти.

— Все тут слышали, — сказал Алим, когда расцепился с Нарывом, — что начальство как-то договорилось между собой, чтобы нас не трогали. Дали и дальше служить.

— Договорилось, да, — погрустнел Нарыв.

Он даже никак не отреагировал, когда кто-то из бойцов в очередной раз дружески похлопал ему по плечу.

— Да только без последствий уж нам никак не обойтись.

— Каких последствий? — Спросил Алим Канджиев несколько хмуро.

Он уставился на Нарыва, словно ожидая какого-то вердикта. Старший сержант кивнул на меня.

— Сашку переводят за речку. В мангруппу.

Алим потемнел лицом. Обернулся ко мне.

— Уходишь? — Спросил он тихо.

— Ухожу, Алим.

Канджиев поднял глаза к небу. Он прислушался. Прислушался так, будто бы был в полной тишине, и не галдели вокруг него встречавшие нас погранцы.

— Был я сегодня ночью на границе. Шел в дозоре старшим наряда.