— Очень хорошо, товарищ старший лейтенант, — ответил я ему суховато, — что решение о том, как именно я должен ответить за те действия, которые по-прежнему считаю правильными, принимаете не вы.

Молчалин улыбнулся. Приподнял подбородок.

— Значит, слухи о вас не такие уж и слухи, — гораздо уважительнее сказал он. — Вас действительно так просто не прогнуть. Да и за словом в карман не лезете.

Я не ответил новому начальнику. Только пожал плечами.

— Возможно, — продолжил он, закуривая «Космос», — такое решение действительно имеет смысл. Пусть оно, по моему мнению, несправедливое, но доля здравого смысла в нем имеется. Сейчас армия не может позволить себе отказаться от такого бойца, как вы.

На этом, собственно говоря, наше с ним знакомство и закончилось. В целом могу сказать, что я остался доволен новым начальником. Молчалин несомненно энергичный человек, пусть и не такой опытный, каким был Таран. Ну ничего, еще оперится. Здесь, на границе, и солдаты, и офицеры быстро оперяются.

А вот с замом по бою Ковалевым мы пересеклись, когда я возвращался с питомника. Ходил туда, чтобы попрощаться с Булатом. Чтобы спросить у своего хвостатого друга, как у него тут обстоят дела.

Пес, к слову, был очень доволен меня увидеть. Он оказался вычищенным до лоснящейся шерсти, а еще ленивым от недавней и достаточно обильной кормежки. Даже в мое отсутствие за ним продолжали хорошо ухаживать. Я был рад этому.

— Селихов! — Позвал меня вдруг Ковалев, когда я пересекал двор, чтобы вернуться в здание заставы и забрать свои немногочисленные пожитки из общей спальни.

Я обернулся. Ковалев, с привычно недовольным лицом, быстро шел от машины пограничной почты ко мне. В руке он держал пару писем, видимо, забрал наконец какую-то свою почту.

— Я, товарищ лейтенант.

Ковалев подошел ко мне. Замер.

Лицо его, казалось бы, оставалось совершенно бесстрастным. Губы привычным делом недовольно искривленными. Но он нервничал. Я понял это по большому пальцу правой руки, который бесконечно потирал сжатые в руке конверты. Он хотел что-то сказать. И для этого собирался силами.

— Я хотел извиниться, товарищ старший сержант, — сказал он тускловатым, негромким голосом.

Эти слова он произнес так, будто побаивался, что его извинения услышит кто-то еще кроме меня.

Я скрыл свое удивление. Притворно спросил:

— За что же?

Лицо Ковалева стало каким-то виноватым. Он принялся разминать свои письма обеими руками. Да так, будто хотел получить из жесткой, сухой бумаги теплый пластилин.

— В прошлом, — он прочистил горло, — мы, кажется, не с того с тобой начали. Какое-то недопонимание у нас пошло.