Алим Канджиев стоял ближе к левому краю. Скромное его лицо казалось немного угрюмым, но глаза оставались внимательными и словно бы наблюдали за мной прямо с фотографии.

Шамабадцы стояли у ступеней заставы. А на сходнях, над ними, я видел Тарана, старшину Черепанова и замполита Пуганькова.

Лицо Тарана по-прежнему казалось уставшим, но улыбка оставалась искренней. Черепанов на фотографии получился удивительно простым, каким-то естественным. Никогда не скажешь, что человек, чье любимое выражение это «морда кирпичом», может получиться таким душевным.

Пуганьков улыбался. Он казался веселым и жизнерадостным. Будто бы служба на Шамабаде и не оставила на его плечах той тяжести, к которой они, эти плечи, совершенно не привыкли.

— Заезжай! Давай, давай, дорогой! Смелей! — крикнул Андро Геворкадзе, который был командиром второго отделения и боевой машины. — Смелей давай! Не перекинешься!

БТР-70 дал газу. Медленно, но с ощутимой мощью завертелись его огромные колеса. Машина принялась медленно сползать в подготовленный для нее окоп.

На «Ландыш-1» мы прибыли к вечеру.

Это был замаскированный военно-тактический лагерь, служивший в первую очередь для маскировки бронетанковой техники. Пограничники с первой ПЗ нередко использовали его в своих вылазках и операциях вокруг кишлака. Но к нашему прибытию он уже был пуст.

Располагался «Ландыш» на равнинной местности. Справа от него на многие километры простиралась пустынная равнина. Только у горизонта упиралась она в неровную цепь скал. Слева — был путь на кишлак. Айвадж располагался недалеко от дороги «Кундуз-Таликан», что держала под охраной первая ПЗ. С севера его ограждали невысокие скалистые хребты, а под ними пролегло русло вади — сезонной реки, наполнявшейся водами только весной, когда в горах сходили снега.

Отвекшись от криков Андро, я вернулся к фотографии. Перевернул ее обратной стороной. Почти вся она была исписана мелким почерком тех парней, что все еще остались на заставе. Это были разного рода пожелания здоровья и хорошей службы. Сожаления о моем переводе.

Разные почерки, разного размера буквы — все это сливалось в одну неповторимую мозаику. И только надпись, несомненно сделанная Васей Уткиным, выделялась на общем фоне.

«Хорошей службы, Саня! Не забывай нас. Мы тебя — никогда. Вася У.»

Вася оставил свое пожелание первым. Остальные надписи подстраивались к его большим, полупечатным и корявеньким буквам.

Я вздохнул. Сунул фотографию в конверт, а потом обратно в аптечку, чтоб не потерялась.

— Скрытно подбираемся, наблюдаем, отходим — все.