Муха некоторое время молчал, глядя, как дорога ползет под брюхо БТРа. Потом все же обернулся и спросил:
— Это кто ж такой?
Я хмыкнул.
— Полковник один. Железный мужик. Звезд с неба не хватал, но прошел огонь и воду. Всех знал в лицо, каждую тропку на карте держал в голове. Доверял только себе. Носил всю оперативку, все связи, все риски — тут.
С этими словами я тронул свой висок.
Муха сделал вид, что все еще наблюдает за дорогой, но все же мимолетом покосился на меня.
— И что? Работал, значит. Ответственности не боялся.
— Работал. До износа, — покивал я. — Спал урывками, жрал на ходу, пил литрами кофе. Глаза — как у затравленного волка. Все боялся: а вдруг капитан недоглядит? А вдруг сержант не туда повернет? Сам планировал рейды, сам ставил посты, сам ночами на КНП дежурил. Брал на себя все — и что надо, и что не надо. Пока не случилась беда.
— Какая беда? — Муха заинтересовался, но этот свой интерес мастерски скрыл.
— Большая операция. Штурм укрепрайона душманского в горах. Все расписано по минутам. Полк — в готовности. Полковник — на КП, четвертые сутки без сна, глаза красные, руки трясутся. И тут — мелкое изменение: разведка доложила, что в одном секторе противник ослабил группировку. Это был шанс. Надо срочно перенацелить резерв, ударить туда. Простой, казалось бы, приказ. Но… — голос мой стал ниже. Тон — жестче. — Но полковник не отдал его вовремя. Он сидел над картой, пытался сам перепроверить, пересчитать силы, предугадать все варианты. Минуты текли. Пока он сам не убедился, что все как надо — момент ушел. Резерв ввели поздно, по первоначальному плану, напоролись на засаду там, где ее уже не должно было быть по новым данным. Погиб взвод. Потому что человек, взваливший на себя непосильную ношу, в критический момент сломался. Не предал, не струсил. Просто мозг отказал. Перегруз. Он не смог принять простое решение вовремя. Он утонул в деталях, которые должен был делегировать.
Весь свой рассказ я смотрел то на небо, то на поля. Покусывал травинку. Когда сплюнул, глянул на Муху. Старлей уставился на меня внимательно и пристально. Даже почти не моргал.
В глазах его отразилось тяжелое понимание. А еще — едва заметно поблескивал скрытый где-то в глубинах души страх. Страх этот был почти неуловим. Почти не видим. Но тусклые его огоньки поблескивали на радужках глаз старшего лейтенанта.
Но неумолимое упрямство в конце концов взяло верх над Мухой.
— Война идет. Сломался человек. Всякое бывает.
— Сломался не он, товарищ старший лейтенант. Сломалась система, которую он создал. Система, где все висит на одной шее. Вы сейчас — как он перед тем штурмом. Вы везете все: и оперативку по проповеднику, и подозрения на своих информаторов, и Плюхина, и Бычку после того пацана, и Волкова с его подковерными играми, и теперь еще этот план со скрытным проникновением в кишлак. Вы пытаетесь контролировать каждый чих в кишлаке и каждый вздох в нашем взводе. А кто контролирует вас? Кто вас подстрахует, когда вы, измотанный в хлам, пропустите ту самую «мелочь»? Ту самую трещину в стене? Ту самую фразу в докладе? Тот самый нервный взгляд бойца в нужный момент? Мы — не идиоты. Волков — карьерист, но хороший солдат. Бычка — потрясен, но боец. Я может и мятежник в ваших глазах, но никогда не был предателем. И в глубине души вы понимаете мои мотивы. Повторюсь: вы — это не весь ваш взвод. Надо это понять. Или история того полковника повторится. Здесь. С нами. И виноват будете только вы. Потому что не доверяли своим парням.