— Что не нравиться, да малыш? — Раздался хриплый голос сзади меня.

Вылив воду на пол, я не спеша обернулся.

Говоривший оказался мужик сидевший в углу. Здоровый, но отощавший и осунувшийся, с несколькими шрамами от меча, из-за чего его лицо было перекошено, и совершенно безразличными — мертвыми глазами. В такой же черной робе, как и у меня, в черной робе в нашей камере было трое: я, этот мужик и безумец долбившийся головой в клетку. У него был уже рассечен лоб и капала кровь, но его похоже это совершенно не смущало.

— А мне нравиться, — скорчил гримасу его сосед, засовывая в рот гнилую солому. У которого нома уже разъела щеку и половину челюсти. Из-за чего его улыбка приобретала ужасный вид. Он весь был покрыт сыпью и в отросших спутанных волосах копошились сотни мелких белых жучков. Меня снова передернуло, но уже от его вида.

— Да я смотрю тебе все нравится. Ты уже гниешь заживо и у тебя Тиф. И хрен пойми, что еще. Тебе жить осталось пару месяцев в лучшем случае.

— А ты что, типа лекарь? Давай лечи тогда меня…Малыш.

Я поудобнее ухватил свою цепь на кандалах, вполне себе неплохое оружие. И выдал тот сардонический оскал, который постоянно видел у Карлотты. Прикидывая, как бы его прибить. Если бы я не был так избит и не было бы кандалов на ногах, я бы без раздумий кинулся на него. Он, увидев мою оскаленную физиономию тут же вскочил на ноги и напряг плечи. Приготовившись к драке, безжалостной тюремной бойне между животными, коими мы оба являлись.

Но тут загрохотали ключами надзиратели. Открывая решетку, что вела в каменную утробу, где содержались заключенные. Он, кинув взгляд на них, сел обратно и ухмыльнулся, одарив меня многообещающим взором. Мне же лишь оставалось ответить ему тем же. Все было понятно без слов, драка была лишь вопросом времени. Я поковылял в свой уголок, ногами сгребая в коридор солому. Лучше на холодном камне, чем тот набор с клещами и вшами, что обитали в соломе.

Пока надзиратели катили большую бадью и черпая из нее ведром, разливали отходы, что назывались едой. Старший встал посередине и считалочкой выбирал камеру. Он выбрал камеру напротив нас. Набежавшие надзиратели наставив арбалеты и острые концы алебард, встали полукругом возле камеры и начали ее открывать, схватив ближайшего они выволокли его под пронзительные крики обреченного, и захлопнули клетку. Со смехом нацепив колодки как у меня и ошейник на отчаянно сопротивляющегося человека, и вытащили его из каземата.

Но всем было плевать, во всяком случае никто даже не посмотрел на то, как вытаскивают человека, все бросились толкаясь и ругаясь на друг друга жрать руками эти помои. Я смотрел в глаза людям, видел безумие вызванное голодом, как они глядят на других, давящихся горячей едой в спешке. Я наблюдал за ними, видел, как они смотрели на других, боясь, что они не успеют получить свою порцию из-за наглых ублюдков, которым всегда всего мало. Их глаза демонстрировали истинную человеческую природу, которую можно познать только во время жестокого и отчаянного голода. Я познал эту истину там в заключении, эта истина отражалась во взгляде стоит только посмотреть в глаза. И конечно самым наглым ублюдком в нашей камере, оказался тот, кто называл меня малышом. Он сожрав больше половины того, что предназначалось для десятерых, вытер тыльной стороной руки остатки еды, со злобной ухмылкой одарил меня еще одним взором.