Я же даже не пытался встать со своего места. Хотя понимал, что мне следовало тоже через силу проглотить это мерзкое варево, сил у меня не было и восполнить их неоткуда. Я лишь устроился поудобнее, перебирал в голове варианты дальнейших действий. И похоже самым оптимальным, если вообще не единственным, было принять предложение Бранкати. Месяц пребывания тут, я просто могу не пережить.

Я размышлял над вариантами смотря как за остатки еды чуть ли не дерутся остальные. Естественно половине не хватило. И они понурые с безумным голодом в глазах побрели на свои места, похоже это не первый день как они не могут добраться до еды. Как с другой стороны решетки что отделяла камеры обреченно вздохнув, сел такой же бедолага, которому не хватило помоев что называется едой, у них в камере был такой же ублюдок, только побольше нашего, это был гориллоподобный детина, у него шеи не было, голова росла сразу из плеч. Что на фоне волос растущих в дюйме от бровей, смотрелось будто он точно был обезьяной.

Это был истощенный мужчина, будто узник контрационного лагеря. Все кости можно было пересчитать взглядом. Естественно он ничего не мог противопоставить здоровенному бугаю. Он сел и обреченно сгреб рукой гнилую солому засунув ее в рот.

— Не советую это есть.

Он удивленно посмотрел на меня.

— А мне больше нечего есть, еще пара дней, и я встать не смогу.

Я кивнул ему на человека с дыркой в щеке от номы, что сидел неподалеку от него.

— Видишь его, это называется Нома. Она появляется от гнилой дряни, что он сует в рот. Хочешь сдохнуть в мучениях как он, ешь эту солому.

Он посмотрел на своего соседа, на некроз, что расползался по его лицу, и обреченно выплюнул гнилую солому.

— А ты откуда знаешь?

— Моя работа была спасать и лечить людей, до того как ее сменила работа калечить и убивать. Слушай, а куда это надзиратели уволокли кричащее тело с камеры напротив.

— В Пандемониум. Каждую неделю забирают по одному. Прошлый раз забрали из твоей, и тебя вместо него притащили.

— Что за Пандемониум?

— Яма для собачьих боев. Где вместо собак дерутся заключенные и всегда насмерть. Но говорят там хоть кормят, правда никто ни разу не вернулся чтобы это подтвердить.

Я ничего не ответив отвернулся от него, показывая, что разговор окончен и прикрыл глаза поджав колени, обняв их насколько хватало цепей от кандалов. Меня мучила слабость и сильные боли в разодранной до мяса спине, все тело болело как один большой синяк. И сил мне это не прибавляло, и похоже у меня начиналась лихорадка. Я стараясь не думать о вопящих и кровоточащих ранах, и провалился в забытье, уснув. Как внезапно ощутил волну озноба по коже, ознаменовавшую, что Полночь вернулась.