— Груз муки заявлен, но не предъявлен, — сказал он мне, дуя на пальцы. — Как прикажете писать?

— Пишите: взят морем. Место и глубину указать?

Он поглядел на меня, понял, что смеются, и обиделся молча, в опись. Самого Ставрова на берегу не было, и это было хуже, чем если бы он стоял тут лично: рука научилась работать без хозяина.

Я подписал его опись не глядя. Пусть учитывают. Учтённый пироксилин рвётся не тише неучтённого.

Ручеёк разошёлся по крепости за сутки. Пироксилин — мастерской Гобято: трубы его к январю кормились уже с шести фортов, и кормить их не поспевали. Хина и йод — в госпиталь, с нарочным; фунт хины лёг сверху, отдельным пакетом, без записки — записка тут была бы лишней. Остаток муки — интенданту, с рапортом о восьмидесяти кулях и с приложением какого-то первого в моей жизни документа, где убыль удостоверялась подписью китайского негоцианта.

Обратно шли своей тропой — той, настоящей, которой в бумагах нет. Светало; мгла поднялась, море стояло смирное. На вешке у второго колена тропы сидел баклан, и Гаврилов, суеверный, как всё его сословие, сплюнул за борт. Я поднял бинокль на вешку — просто так, по привычке проверять всё, что изменилось.

Вешка стояла не так.

Не сильно — на полкабельтова восточнее, и наклон не тот. Её переставили. Ночью, аккуратно, почти как было. А у самого борта, когда я застопорил машину и мы прошли колено на ощупь, лот принёс со дна свежую царапину по железу и обрывок смолёного линя, каким крепят минрепы.

Мы простояли над этим коленом четверть часа. Лот ходил вниз и вверх. Обрывок линя лежал на банке передо мной — мокрый, смолёный, ничей. Кто-то ночами работал на моей тропе. Кто-то перекладывал мои вешки — на пол кабельтова, на четверть румба, на глубину чужой закладки. Тропы, которые год были нашей форой, нашей тайной дорогой вдоль войны, перестали быть только нашими.

Японец не стал гоняться за джонками. Он поступил, как поступил бы я: нашёл дорогу — и начал делать из неё капкан.

Домой мы шли самым малым, с лотовым на баке, как по чужой воде. Потому что это и была теперь чужая вода — до первого траления, до пересчёта всех вешек, до новой сетки. Гаврилов держал руль так, будто под килем стекло. Никто на мостике не разговаривал.

Макарову я доложил в тот же день, с картой и обрывком линя на столе. Он выслушал, повертел линь в пальцах, понюхал зачем-то смолу.

— Тралить, — сказал он. — Тихо, без приказов по эскадре. Коридор не закрывать: закроем — значит, поверили ему, а поверили — значит, он уже выиграл. И вот что, лейтенант. — Он положил линь на карту, точно на второе колено тропы. — Вешки, промеры, новые точки — ничего этого в бумаги не давать. Совсем. Носите в голове. Голову они пока не подшили к делу.