— Лейтенант. Хины в городе нет — совсем, я спрашивала на трёх складах. Если ваши… торговые знакомства достанут хотя бы фунт — госпиталь спишет вам все грехи до Пасхи.

Хина стала первой строкой грузового списка.

* * *

Рандеву назначили на два часа пополуночи, в миле от китайского берега, где над водой стояла зимняя мгла — не туман, а дыхание остывающего моря.

Выходили порознь и загодя: «Смелый» — с вечера, дозорным порядком, мы — в полночь, буднично, как ходили каждую вторую ночь. С берега — а на гавань, полагал я теперь, смотрят всегда — всё это выглядело обычной дозорной скукой. За год блокады вдоль этих берегов джонок прошло без счёту; досматривать каждую не хватило бы никакого флота, и весь мой коридор стоял на этой простой усталой цифре. Не на скрытности — на обыденности.

Мы пришли первыми: «Сторожевой» и «Смелый», без огней, машины на самом малом. Ждали. Море лежало чёрное и гладкое, и в этой глади было слышно всё: плеск у форштевня, кашель в кулак на баке, скрип чьей-то кобуры. Полчаса. Час. Гаврилов трижды доставал часы и трижды убирал, не поглядев. Потом из мглы, без единого звука, выткались паруса.

Джонки шли гуськом, три штуки, как ходили тут сто и двести лет — что им война. На головной, на корме, тлела жаровня. У жаровни сидел шкипер — старик в ватном халате, с трубкой, с лицом, которому было всё равно, какой на дворе век. Ван стоял рядом и махнул нам рукавом — широко, как зазывала с крыльца: принимайте, мол, товар.

Перегрузка в открытом море зимой — работа, которую не пожелаешь врагу. Джонку и миноносец кладёт разной волной. Сходни пляшут. Тюки идут по рукам — пироксилин в промасленной бумаге, ящики с медикаментами, кули муки — из рук в руки, над чёрной щелью между бортами. Уронишь — море возьмёт без сдачи. Люди работали молча, на ощупь. Только счёт шёл над палубой, вполголоса, по-русски и по-китайски вперемежку: восемь… девять… десять.

Пальцы на морозе теряли чувствительность за четверть часа. Меняли людей повахтенно; сменившиеся совали руки под бушлаты, к телу, и становились в цепь снова. Китайцы работали в своих ватных рукавах без смен и без жалоб — привычные.

В четверть третьего Гаврилов тронул меня за рукав, и я кивнул: пора.

Справа, в двух десятках кабельтовых, мглу резал силуэт. Японский дозорный миноносец. Шёл экономическим ходом, с зюйда на норд, по своей дуге — по расписанию, которое я знал лучше собственного. Я ждал его с четверти второго: рандеву и было назначено ему в тень. Между его проходами не спрячешься — зато можно встать в его собственный след, в только что осмотренную им воду: дважды в одну ночь тут не смотрят. Так я считал, назначая точку. Теперь этому расчёту предстояла проверка натурой.