— Спросите его, — сказал я толмачу под конец, — отчего он вообще берётся. Японцы платят серебром и не торгуются.

Ван выслушал, посмотрел на меня — впервые за три часа прямо — и ответил длинно. Толмач перевёл коротко:

— Он говорит: японцы платят за то, чтобы джонок в море не было. А вы платите за то, чтобы джонки в море были. Он двадцать лет возит. Ему нравится, когда джонки в море есть.

На том и сговорились. Мне он на прощание сказал ещё одну фразу, которую я вспоминал потом всю зиму: «Море ничьё. По ничьему морю ходит тот, кто платит и молчит». За молчание бралась отдельная плата, и, забегая вперёд, скажу: молчание своё Ван держал честнее иных присяжных.

План коридора к концу года стоял на бумаге весь, кроме одного листа — маршрутного. Маршрут я в бумаги не отдал. В штабной экземпляр лег вместо него другой лист, похожий на правду до последней вешки, только точка ночного рандеву стояла на нём миль на восемь восточнее настоящей — у скал, где я не поставил бы и шлюпки.

Это была ловушка, и стыдиться её я не собирался. После ставровской обмолвки про Чифу я думал два дня и решил просто: если у чьих-то перьев выросли уши, пусть уши послушают то, что я для них написал. Настоящую точку знали трое: я, Огарёв и Гаврилов. Ни один из троих бумаг не писал.

Огарёв, посвящённый в оба листа, изучал фальшивый у меня в каюте, над разложенной картой, за час до выхода — водя по бумаге пальцем и шевеля губами от удовольствия.

— У скал точку поставил. Стало быть, ежели кто по этому листу в гости соберётся…

— … то будет ждать джонок там, где я не поставил бы и шлюпки. Ждать, мёрзнуть и записывать, что никто не пришёл. А твоя дозорная пара ходит той стороной каждую неделю — будет кому посмотреть, не завёлся ли у скал зритель.

— Заворачиваешь ты, Андрей Николаич, как приказной крючок. Это я хвалю, не подумай чего. — Он вернул бумагу и, помолчав, добавил о другом, но о том же: — Явку-то твою отменили, слыхал? До конца месяца. Кот у норы сел, хвостом накрылся.

— Откладывает тот, кто ждёт обоза, Пётр Ильич.

Лист под сургучом лежал в деле и ждал своего часа вместе с хозяином.

А в госпиталь я перед выходом отвёз свёрток — тот самый, с корпией и йодом. Полный, нетронутый, каким взял.

— Возвращаю, — сказал я. — По уговору.

Вера Алексеевна взвесила его в руке, как взвешивала когда-то табак. Полный свёрток — ноль раненых за месяц. Ноль. Вся арифметика месяца в одной бечёвке.

— Принято, — сказала она. — Уговор продлевается. Тот же свёрток, те же условия.

И протянула его обратно — взвесив ещё раз на ладони, будто за месяц он мог потяжелеть. Уже в дверях меня догнало: